Обещание

– Ты знаешь, что я могу дать тебе. Ты знаешь, детка, знаешь… Знаешь, знаешь, знаешь, знаешь… Звук отражается от стен, возвращается – глухой, хриплый, чужой шепот, шепот демона, ближе которого теперь нет никого. Никого нет, есть только я – маленькая и жалкая – и он – терпеливый и настойчивый. И ранки, маленькие ранки от его зубов ноют, горят, щиплют – будто соли насыпали. Я не здесь, я не там. Я где-то. Вне времени, вне пространства, вне всего. Пахнет гнилью и сыростью, и где-то капает вода. – Пожалуйста, - молю я, и он улыбается. Заводит мне руки за спину, связывает. Веревка впивается в запястья, перетягивает, и кончики пальцев немеют. И я беспомощна. Абсолютно, совершенно беспомощна, в руках сверхъестественного существа. Игрушка для демона. И со мной можно играть. Я хочу его. Я болезненно одержима им. Я одержима тем, что он может мне дать, что он мне обещает, к чему он меня приближает, приближает и приближает, но никогда не даст достичь. Мнимое, лживое удовольствие, и боль, и одержимость. – Пожалуйста. Я тянусь к нему, хочу снова, снова и снова чувствовать прикосновения его пальцев, хочу, чтобы он снова обещал мне, снова дразнил меня и, наконец, позволил получить обещанное. Но он не позволит. – Ты моя, - шепчет он. – Моя. Я закрываю глаза, я не хочу видеть, что он делает со мной. Потому что это неправильно, это грязно, это непристойно и это приятно. Многообещающе. Я принадлежу ему. Я его. Липкая влага на моих бедрах, и мучительно-сладкая судорога, и я стискиваю зубы, чтобы не кричать, не молить, не стонать. А он отстраняется. И темнота, которую надо убивать, смеется надо мной. Смотрит на меня его глазами, на меня, жаждущую и умоляющую. Продавшуюся сладкоречивому демону. Отдавшуюся демону. – Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. ... Я просыпаюсь от собственного крика. Как всегда резко, неожиданно. Раскрываю глаза, и жду, пока наваждение ускользнет. И понимаю – я не одна. Я привыкла узнавать его. По голосу, по движениям. По запаху. Когда-то я любила твердить, что это связь, это узы, но сейчас я знаю – нет. Нет никакой связи, и не было. Были фантазии и желания, надежды, которые никогда не сбудутся. Был демон, который лгал. И говорил правду, потому что правда тоже причиняет боль. Я приподнимаюсь на локтях. Смотрю на себя, непристойно изогнувшуюся, в задравшейся до груди футболке, и чувствую, как горят щеки. Мне стыдно, мучительно, невыносимо стыдно, потому что меньше всего на свете я бы хотела, чтобы Дин видел меня такой. Одержимой, сексуально одержимой демоном. Извивающейся во сне, пытающейся поймать ускользающее удовольствие. И кричащей, умоляющей. Продавшейся. Одеяло соскользнуло на пол, и я могу только поспешно сесть, подтянув колени к груди, сжаться. И ненавидеть себя. – Значит, это так, - говорит Дин. И его голос звучит странно. Непривычно. По-другому. Он сидит на стуле у стены, напротив моей кровати, сидит неподвижно, и я не могу различить его лица. Не могу понять, как же он смотрит на меня сейчас. Не могу понять, презирает он меня или жалеет. Мне стыдно. Почти больно, как бывает, когда ускользает последний шанс. Когда ты понимаешь, что шанса больше не будет. – Да, - тихо отвечаю я. Когда говоришь тихо, не так понятно, что голос дрожит. – Зачем ты вернулся? Он молчит. Все, что я слышу – отчаянный стук собственного сердца, перегоняющего кровь туда и сюда, горячую кровь, с привкусом соли и серы. Одержимая демоном. Одержимая. – Хочешь кофе? – глупый вопрос. Но он соглашается. – Давай. ... Я зажигаю свет в кухне, жмурюсь, прикрываю глаза рукой. Дин стоит позади меня, прислонившись к двери, и я чувствую его взгляд. Я думаю, что чувствую его взгляд. И мне неловко. Возбуждение еще не спало, и мне хочется что-нибудь сделать, как-нибудь помочь себе – но пока Дин здесь, я не могу. Мне остается только кусать губы и искать банку с кофе на верхней полке кухонного шкафчика. – Почему ты вернулся? – повторяю я. Разговоры отвлекают, успокаивают, я говорю и думаю о словах, не об ощущениях. Ощущения уйдут, исчезнут. – Ты не говорила, что он сделал с тобой. – Ничего, - качаю головой я. – Тогда он не сделал ничего. Все началось потом, позже. Снимаю банку, ставлю на стол. Оборачиваюсь, наконец. – Что мне делать? – Поставить кофе на плиту, - усмехается Дин. – Только включить сначала. Я не знаю, почему вдруг в глазах появились слезы. Я не знаю, почему я шагнула вперед и вцепилась в него, уткнулась в потертую кожаную куртку, пахнущую дымом и дорожной пылью. Не знаю, почему его руки сомкнулись на моих бедрах, почему он притянул меня к себе, прижал плотнее. – Дин… – Это было довольно-таки… многообещающее зрелище, - бормочет он, и это что-то вроде извинения. Наверное. Мы рядом. Ближе, чем когда-либо были, ближе, чем я когда-либо хотела быть. Все возвращается – возбуждение, обещания; только вот рядом со мной уже не демон. Уже нет. Я знаю, что он оттолкнет меня. Знаю. Я могу считать, могу не считать – это произойдет. Но он не отталкивает меня. Его руки скользят выше, под футболку, и грубая кожа его ладоней царапает мне спину. Я прижимаюсь к нему. Как липучка – захочешь, но не оторвешь. Поднимаю голову, смотрю ему в глаза. – Пожалуйста, Дин, пожалуйста. Я не могу больше так, не могу, не…, - и он прижимает мне палец к губам. Качает головой – нет, нет, нет и нет. А я хочу… умолять. Просить. – Я не хочу твоих слез на своей совести. – Я не буду плакать. Не буду…, - и слезы текут по щекам. Соленые, глупые слезы. И Дин сдается. Приподнимает меня, вынуждает опереться о край столешницы, и я обхватываю ногами его бедра. Тяну к себе. Не хочу отпускать. – Пожалуйста… И темнота, затаившаяся в углах, уголках и щелях, смеется надо мной.