Вечно первозданные

      А через неделю у Бейкера началась линька.       Линька сама по себя является уникальным процессом, присущим только драконьему виду. Это сильнейший защитный механизм, когда-либо придуманный природой. И он заключается не в простом сбрасывании кожи, о, это намного сложнее.       Всё начинается с зуда и шелушения чешуи. Это происходит дня за два до основного действия и длится довольно долго, становясь всё интенсивнее. В период линьки дракон практически недееспособен. Он раздражён, агрессивен и непослушен. Оно и понятно, когда у тебя ноют зубы, болят дёсны, каждый сантиметр тела чешется и зудит, кости скрипят, хрустят и издают другие, не менее странные звуки — это не прибавляет хорошего настроения и приятных впечатлений. А потом наступает пик линьки.       Это совершенно особые два часа. Здесь стоит пояснить один момент — во время линьки сбрасывание кожи лишь последствие, а не причина. Причина заключается в росте. Дракон растёт или, наоборот, уменьшается. И имеется в виду рост не возрастной, который происходит по мере взросления, а зависящий от условий внешней среды. К примеру, если на определённой территории, на которой обитает дракон, начался голодный сезон, тело зверя, чувствуя недостаток в пище, уменьшается в размерах. Энергия от уменьшения идёт на поддержание жизнедеятельности, а ещё, чем меньше тело, тем проще его прокормить. Но если пищи вдоволь, тело растёт. Ведь чем ты больше, тем проще обеспечить себя достаточным количеством еды. Как видите, это очень простая арифметика.       За одну линьку дракон меняется примерно на треть своего нынешнего объема, хотя это совершенно индивидуальный процесс. При этом существуют ограничения: зверь не может стать меньше человека в объеме — ещё меньше, и дракон просто умирает, однако на величину запретов нет, вернее этой границы просто не достигли.       И вот в один момент Джон, садясь на дракона, понял, что на коже его ладони остались мелкие чешуйки.       — Бейкер? Что с тобой?       Зверь тяжело переступил с ноги на ногу, склонил голову и потёрся ей о лопатку, совсем рядом с сапогом доктора. Иссиня-чёрные чешуйки посыпались волной, блеснув на солнце. Было в этом блеске что-то очень зловещее.       Уотсон торопливо спешился и приподнял склонённую голову дракона, нежно подхватив ладонями под массивную челюсть. Заглянул в глаза. Те приобрели тусклый мышиный цвет, а вертикальный зрачок был ненормально расширен. Доктор похолодел.       — Чёрт. Не может быть... Мне нужен Майк. Пошли, — Джон потянул Бейкера за собой, тот вяло переступил и поплёлся за человеком. Без быстрых лап дракона они добирались до ангара Стемфорда больше получаса. Плюс друг ещё заставил себя ждать. Но стоило ему увидеть всадника и зверя, как улыбка тут же потухла.       — О, нет. Не думал, что так быстро. Бедный мой, — Майк бухнулся перед драконом на колени и начал ощупывать ключицы, лопатки, острые локти, яремную впадинку, надбровные дуги, дёсны, чешуйчатые уши, прошёлся по холке и смял кожу.       — Это линька, Майк, я прав? Он линяет, но почему? Ты сам говорил, что того количества еды будет недостаточно для роста. Ты говорил!       — Джон, Джон, не паникуй. Бейкер не растет.       — Но линька...       — Джон, он уменьшается.       Уотсон застыл.       — Что? Но он не голодал. Я нормально его кормил, сделал для него тот чёртов круг, в чём тогда дело?       — Я... Если честно, я знал, что так будет.       — Знал?       — Здесь дело не в еде, дружище, всё сложнее. Проблема в том, что рабские путы не позволяют ему дышать огнём.       Доктора осенило, и он простонал что-то невразумительное.       — Ну, конечно, магия! Я мог и сам догадаться.       — И я о том же. Его линька не зависит от тебя, это бы всё равно случилось.       Они имели в виду драконью магию, которая позволяла зверю дышать огнем и быстро регенерировать. А ещё летать и управлять воздушными потоками. Но этот дар для Бейкера стал и проклятьем. Нерастраченная энергия скапливалась в его организме и вызывала своего рода интоксикацию. Сила бурлила в его теле и рвалась наружу, словно безумный пленник из темницы. Она отравляла его, и в один момент организм должен был среагировать на это отравление. Тот отреагировал единственно возможным способом. Но линька не была выходом из проблемы. Часть энергии, конечно же, тратилась на уменьшение тела, ведь чем оно меньше, тем меньше магии вырабатывает, но оставался огромный нерастраченный запас. И он будет уничтожать дракона, медленно и мучительно, заставляя линять и уменьшатся, пока тот не достигнет минимального порога и не забьётся на земле в предсмертных судорогах.       — Джонни, как думаешь, может можно ненадолго снять путы? Необязательно все, хватит и одной уздечки, именно она сдерживает пламя. Бейкер выпустит пар, и можно будет снова её надеть.       — Мне запретили трогать путы, Майк. Это был очень чёткий приказ. Я хочу, но...       — Даже не думай. Если был приказ, то... Ох, жалко малыша.       — Сколько ему осталось? Скажи мне.       Стемфорд тяжело вздохнул и окинул жалостливым взглядом дракона, устало свернувшегося у ног доктора. Линька вымотала даже такого гордого и своенравного зверя.       — Ещё две линьки. Третью он не переживёт.       — Включая эту?       — Да, Джонни, включая эту.       Они замолчали. Оба думали о чём-то своем, но у обоих мысли ласково касались чёрного красавца, с которого уже начала сползать чешуя. Через пару минут они одновременно заговорили:       — Знаешь, странно что...       — Как думаешь, ему будет...       И замолчали, обеспокоенно улыбнувшись друг другу.       — Ты первый, Майк.       — Ладно. Я заметил, что у него линька проходит ненормально быстро. Обычно симптомы появляются за два дня до самого процесса. Но я точно помню, что ни вчера, ни позавчера с ним всё было нормально. Ты же только сегодня утром заметил его состояние? И уже сейчас с него спадает чешуя. Такими темпами он пролиняет к вечеру, а то и к полудню.       — Это хорошо или плохо?       — Это просто факт, Джон. Я не знаю, что это значит. С подобными сроками я ещё ни разу не сталкивался. Может, это просто особенность его организма, и он всегда так линяет. Что ты хотел сказать?       — Может, если я буду больше его кормить он продержится дольше?       — Вряд ли. Скорее наоборот. Чем больше еды он получает, тем больше магии его тело вырабатывает.       — Засада. Майк, что мне делать, я же так не могу?!       — Смирись. Здесь мы ничего не можем. Отведи его в ваш ангар, пусть спокойно сбросит шкуру.       — Он же еле шевелится, проще уж в ваш.       — И сразу возникнут вопросы, почему он полинял у меня.       — Да, ты прав, не хочу навлекать на тебя проблемы. Бейкер, — Джон присел рядом с драконом и потрепал его по холке. Измученные глаза приоткрылись и бессмысленно уставились на доктора. — Пойдем. Вставай, нам нужно идти в ангар. Дракон издал протестующий стон. Уже от одного этого звука у Джона сжалось сердце. Более того, Бейкер вообще мало говорил. Единственный звук, который доктор от него слышал с завидной регулярностью, это рычание, но никогда — стоны.       Уотсон обнял зверя за шею и с силой приподнял. Когтистые лапы неустойчиво встали на землю и змеистое тело опасно пошатнулось.       — Тихо, тихо, это скоро пройдёт.       Дракон уронил голову на плечо хозяина и вздохнул. Но упорно пошёл туда, куда его вёл Джон, через силы переступая лапами и даже не пытаясь поднять волочившийся по земле хвост.       Стемфорд проводил пару сочувствующим взглядом, тяжело вздохнул, когда они скрылись за палатками, и еле слышно прошептал, возвращаясь в ангар:       — Джон, сохрани тебя всевозможные боги. Пусть эта тварь поскорей сдохнет и оставит твою душу в покое. Незачем она Высшему... Что бы это такое ни было... «И останется лишь молиться богам нынешним и ушедшим, когда Высший возьмет душу твою и тело и наступит для тебя бесконечность лишь и покой...» •••       В ангаре было светло, шумно и очень плохо пахло. Но Джона это не останавливало. Он привык к этому запаху за два года дрессировочного курса, даже научился различать по громким рыкам и хрипам малейшие оттенки настроения животных, будь они голодны, больны, готовы к спариванию или возбуждены от крови и драк. Но сейчас его волновал лишь один зверь, чью тяжелую голову он удерживал на собственном плече.       Их заметили сразу. Немолодой, но расторопный смотритель кинул лишь один незаинтересованный взгляд, чтобы тут же подскочить на месте и бросится к ним.       — Что случилось, доктор? Он ранен? Болен?       — Всё вместе. У него линька.       Смотритель тут же расслабился.       — А. Ну, что ж, понятно. Давайте, я отведу зверя в его стойло, — мужчина забрал из рук Джона уздечку и потянул Бейкера за собой.       Уотсон молчал, когда ладони перестали ощущать под собой тёплую чешую и начали зудеть, а кожу покалывать. Молчал, когда смотритель равнодушно смотрел, как Бейкер еле удерживает равновесие и морщится, потому что кости в его теле начали отчаянно хрустеть. Молчал, когда мужчина раздраженно дёрнул дракона за уздечку, и тот издал приглушенный полустон-полухрип. Молчал. А потом развернулся и пошел прочь. Молча.       А в голове роем раздраженных ос вертелись воспоминания и мысли о первой встрече, о глупом, чудовищном приказе, о глазах-хамелеонах, о мягком кудрявом пушке между острыми иглами, в которые так приятно запускать пальцы, об иссиня-чёрной чешуе, загадочно мерцающей на солнце, о тонком теле, о драконе, о Бейкере, о его драконе, его, он только его, он...       Молча.       А в просторном шатре его ждал, цепляясь слегка расфокусированным взглядом за углы и предметы, офицер его полка. Он сообщил всего одну новость.       И сердце на мгновение сжалось. •••       Его звали Ран. Ран Верск. Шерлок успел познакомиться с ним в первые две недели после поимки. Этот субъект отличался от всех остальных неестественным, порой даже показным равнодушием. Ему всё равно чем заниматься: пороть плетью, отрубать головы младенцам, убирать навоз в конюшнях, садить цветочки у генеральского шатра или присматривать за разумным, хитрым, злобным драконом. Если Рану сказали: не жалеть, значит ему будет плевать на зверя всем своим существом — голоден он, болен ли, ранен ли. Сказали не кормить — не будет кормить, и дальше всё в том же духе.       Единственный минус Верска в том, что вместе с равнодушием, комплектом шла бесталанность. И это всегда казалось Шерлоку странным. Нет, ему, конечно же, было абсолютно плевать на копошащихся в низшем отрезке пищевой цепи людей, но любопытство всё равно не утихало.       Если бы не блокиратор магии, он бы спокойно проверил мужчину на ментальное, магическое и эмпатическое воздействие, и, скорее всего, точно бы что-то нашёл. Но так как подобной возможности он был лишен, ему оставалась только злость и раздражение.       Так к чему мы об этом заговорили? Ах да, суть в том, что именно Ран был приставлен к Шерлоку смотрителем в ангаре, когда того передали в личное пользование доктору Уотсону. Поэтому он знал, что его ожидает, когда доктор передал Верску уздечку...       Это было небольшое стойло. Чистое, полностью закрытое деревянными панелями. Джон ни разу не был здесь и ни разу его не видел, просто не было необходимости. Но, наверно, так будет лучше. Поскольку Шерлок почему-то не хотел, чтобы доктор наблюдал за его времяпрепровождением в этом месте.       Панели были в рунах. В таких же полосках ткани, как и на теле Шерлока, подпитывающихся магией от заряженных амулетов, висевших на стенах с внешней стороны.       Ран завёл его в стойло и уверенными, отточенными движениями начал снимать упряжь.       Шерлок терпел, когда грубая кожа уздечки и ремней проходилась по протёртой чешуе, терпел, когда мозолистые руки стягивали магические путы и чувствовал, как связки щиплет от ощущения свободы, но когда от боков отдирали полоски с рунами, не выдержал и громко, протяжно и хрипло застонал. Ноги подкосились, и лишь сильные ладони Верска удерживали его в вертикальном положении. Малиновые искорки боли мелькали перед опущенными веками, отражаясь в вертикальных зрачках, проносились по венам, пульсировали в сердце осколками стекла, впивались в позвоночник. Он не успел различить момента, когда потерял сознание и тяжело осел на пол. •••       В себя его привели энергичные шлепки по щекам. Но он не открыл глаз.       — Ой, ну только не надо строить комедию, мой милый. Тебе не идет.       Шерлок молчал.       — Бейкер. Бейкер, вставай, линька уже закончилась.       Шерлок не открывал глаз. Человек опустился рядом с ним на колени и зашептал в самое ухо:       — Я знаю, что ты не спишь, я считываю твоё сердцебиение. Я слышу, как бьётся сердце, как разгоняет кровь и будит в тебе ярость. Какая она сладкая, неправда ли? Ну же, поговори со мной. Давай, моя чёрная прелесть, тебе наверняка невыносимо скучно среди тупых вояк и грубых мужланов. Тебе больно, плохо. Ты хочешь летать. А мне ведь нужно всего одно слово. И я сразу тебя отпущу.       Шерлок тяжело вздохнул. Открыл глаза, которые сменили серый цвет на бордовый с золотистыми прожилками и злобно уставился на сияющее улыбкой лицо Ричарда Брука.       — Я всё равно ничего тебе не скажу. Никогда, — голос звучал хрипло. Его уже долго не использовали. Язык был самым обычным, человеческим. Шерлок успел отвыкнуть от своего родного наречия.       — Да какая тебе разница? Я не понимаю тебя, Шерлок. Ни ты, ни твоя свобода не пострадают. Всего на одного дракона меньше...       — И в результате полных крах нашей цивилизации? Я ещё не готов ходить по трупам собственной семьи.       — Тебе плевать на свою семью. И мне плевать. Нам обоим абсолютно всё равно, что с ними станет. Но если я принял это, то ты всё ещё пытаешься казаться благородным. Зачем, Шерлок? Какой в этом смысл? Мы гениальны. Оба. И поверь мне, у меня сердце кровью обливается, наблюдать за твоими мучениями.       — Ну, так не мучайся. Отпусти меня, и оба гения будут довольны.       — Ох, я не могу, мой милый, в твоей головке засела слишком ценная информация, чтобы я так просто с ней распрощался. Но согласись, людишки неплохи в пытках?       — Это ничто для меня. Боль, пф, — чёрный дракон презрительно фыркнул и приподнялся на слабых лапах. У стены бесформенной кучей лежала его старая кожа, от которой всё ещё шел пар. Через пару часов она скукожится и рассыплется в прах, но Шерлок этого уже не увидит. В горле чесалось настойчивое желание к чертям спалить не только стойло, но и весь ангар и эту грёбаную людскую армию тоже. Но уздечка, сдерживающая и голос, и пламя, хоть и отсутствовала, но компенсировалась рунами на стенах. Мелькнула мысль, что доброго доктора нужно бы оставить в живых, он совершенно не виноват во всей этой ситуации.       — Боль. Не смеши меня. Это слишком скучно. Я сожгу тебя. Я тебе... сердце... выжгу.       — Для подобного человеческая оболочка не подойдет. Давай, прими истинный облик, и мы посмотрим кто кого. Они смотрели в глаза друг другу и видели в них одинаковую леденящую ярость. Вертикальные зрачки сузились, радужка полыхала красными искрами, исчезли и серый, и карий цвета. Из обоих глоток вырывалось судорожное рычание.       Мориарти разорвал контакт первым. Резко вскинулся, выпрямился, сладко улыбнулся.       — Я лишу тебя самого последнего, что у тебя осталось.       — Жизни? Примитивно. У меня нет свободы, крыльев, возможности говорить, двигаться, шансов на выживание, ведь эти путы меня скоро доконают. Меня нечего лишать, Джим.       — О, ты не прав. Кое-что осталось. Ты не заметил, но я уже забираю у тебя это. Медленно, планомерно. Я лишаю тебя имени... Бейкер.       Шерлок вздрогнул. Не хотел, но вздрогнул. Как обидно лишиться имени.       Знаменитого имени. Имени, которое никого не оставляет равнодушным, без разницы, восхищение это, страх, презрение или искренняя ненависть.       Он не может говорить, не может никому сказать правду, и сердце будет щемить от каждого безликого восклицания — Бейкер. Бейкер. Бейкер.       — Дааа, вот оно. Отчаянье в твоих глазах. А я больше к тебе не приду, не назову его. Не произнесу эти великолепные шесть букв. Ш-е-р-л-о-к. Смакуй каждый звук, больше подобное не повторится. Ведь ты отказываешься сотрудничать уже много месяцев. Я надеялся, что сегодня твоё мнение изменится, но... Что ж, я раздобуду эту информацию другим способом. Удачно сдохнуть от линьки, — последние слова он пропел, потрепал Шерлока по щеке, успел отдернуть руку прежде, чем дракон сомкнул на ней клыки, и покинул стойло.       Горько. Сумбурно. Отчаянно.