Вечно первозданные

      От автора: если среди читателей есть люди, на которых произведения оказывают сильное эмоциональное влияние, то хочу сразу предупредить, что у вас будет не самое приподнятое настроение.</i>       — Ну я же просил! Просил вас! Неужели нельзя было подождать несколько минут?!       Лейстрад кричал. Громко, уверенно и с оттягом. Вряд ли он получал от этого удовольствие, но осуждающий взгляд Джона, направленный на Шерлока, лишь подбадривал его. Сам Холмс ничем не показывал, что чувствует себя виноватым, он стоял смирно только по двум причинам. Первой был тот же взгляд Джона, а второй — невозможность вставить в монолог инспектора хоть слово. Он пытался, но первая фраза типа: «Но я же поймал вам его и даже доказал...», прервалась злобным рычанием Грегори и его явным желанием вцепится Холмсу в глотку. В итоге он послушно стоял на месте, зацепившись взглядом за горящие в огромной глиняной печи угли. Взгляд его при этом был не виноватым, а печальным. Похоже, он совсем не слушал полицейского, а думал о чём-то своём. И Джон не знал, о чём именно, потому что дракон продолжал от него закрываться.       Поэтому они молча выслушивали претензии Лейстрада и молчали.       Шерлок прокручивал в голове всего одно слово. Его гениальный мозг зациклился на ё, и разорвать цикл было совершенно невозможно.       «...мне в нём потом жить...»       Потом.       Интонация сказанного подразумевала, что жизнь свою Джон представляет без Шерлока. Также доктор не просто знал это, он был уверен в своих словах. Он уверен в том, что в скором времени бросит дракона... Нет, неправильный вывод, Джон никогда так не поступит, это не в его характере. Значит, он думает... что Шерлок сам его оставит. Он уже смирился с этим. Но почему? Разве он давал повод? Нет... или?       Он погрузился в Чертоги и полностью потерял связь с реальностью. Огромная зала развернулась перед ним и засияла. Белый мрамор и шлифованный гранит сочетались с резной лепниной и каменными стенами пещер, в которых поблёскивали в рассеянном свете из ниоткуда неогранённые драгоценные камни. Сталактиты стремились слиться со сталагмитами из розового, бирюзового, нежно-карминового цвета. Это потоки информации, которая была собрана не до конца. Ближе к стенам мягко сияли персиковым, ледянисто-синим и мягко-изумрудным сталагнаты разной толщины. Это законченные и крепко закреплённые данные, не нуждающиеся в поправке, к ним лишь можно добавить больше информации. Кое-где в воздухе висели пузыри воды разного размера. В их глубинах были видны смутные картинки и лёгкий шепот разговоров на грани ветра.       В центре стоял Шерлок. Чуть расправленные чёрные крылья, опущенный хвост, изогнутая шея. Здесь он всегда в своём истинном обличии, манипулирует данными легчайшим движением. Здесь ему нет необходимости смотреть, это совершенно особая степень восприятия, когда он чувствует и видит всё, не вмешивая ограниченные органы чувств. Здесь тихо, но иногда играет музыка. Сейчас в ней нет нужды, но Шерлоку нравится само знание того, что он может в любой момент призвать её, потому что эту музыку он создал сам.       Холмс окинул внимательным взглядом ближайшие капли воды и мгновенно нашёл самую крупную и полновесную. Жидкость из этого пузыря уже начала капать на пол, образовав шишечку сталактита, причём это произошло без ведома самого дракона. Из этой же капли расцвечивались в разные стороны тонкие линии связи хозяина и фамильяра, они пронизывали пространство чертогов и мягко, успокаивающе волновались. Шерлок потянулся к сосуду, который хранил все данные о Джоне, и нырнул в них. Голова мгновенно окунулась в тепло, а в нос ударил запах свежескошенной травы.       Армейское стойло. Капитан, офицер, Джон и Мориарти. Нет. Дальше. Линька. Искренняя забота в голубых глазах. Поддерживающие ладони. Нет. Ещё дальше. Бой. Уверенный полёт стрелы. Вскрик. Боль. И его и почему-то своя. Мимолётное сомнение после снятия уздечки. Магия внутри, сходящая с ума, которую нужно срочно куда-то использовать. Она бесится, разрушает, трепещет, она на грани взрыва. Взрыв. Он разрушает, уничтожает, сжигает до дотла, но это сила. Его собственная сила, и пусть только попробует не подчиниться. Он фокусирует её, создаёт лечебную структуру и выпускает энергию. Слышит, как в бешеном ритме просыпается человеческое сердце, даже два, как стучит в чужих висках кровь, как с хрустом срастаются кости рёбер и волокна мышц, восстанавливается трахея и расправляются бронхи. Поспешно устанавливает телепатический канал. Усмехается, видя перед собой девственно чистое сознание. Ждёт. Дальше.       Первый разговор. Предсказуемо, но интересно. Ново. Хоть что-то за месяцы плена. Дальше.       Лагерь. Дальше.       Побег. Быстрее, дальше! Воспоминание пронеслось резко и очень быстро, даже не успело затронуть сознание Шерлока. Он вздохнул с облегчением.       Вот. Неделя в лесу. Разговоры, отдых. Когда Шерлок перестал засыпать лечебным сном на ходу, они очень много разговаривали. Сам Холмс желания поговорить не испытывал, но сначала Джон задал несколько осторожных вопросов, потом рассказал кое-что о человеческих небылицах про драконов (такого бреда он не слышал никогда), а потом и не заметил как сам с увлечением перестал закрывать рот. Шерлок рассказал всё, что в принципе мог рассказать, не преступая закон о конфиденциальности. От рождения дракончика до смерти, о величине тела, некоторых физиологических особенностях, окраске, о полётах... ооо, наступив на больную мозоль, он с неё больше не слезал. Вдохновенно вещал о небе и ветре, размахе крыльев, какими мышцами нужно воспользоваться, чтобы сделать тот или иной воздушный манёвр, пренебрёг последними силами, соорудив воздушную иллюзию мёртвой петли и призрачной молнии, говорил, куда полетит, когда раны от пут заживут, какие места он снова посетит, в каких великолепных горах побывает, потому что для дракона нет важнее вещей, чем открытое небо и целые крылья... Говорил, а Джон слушал и улыбался.       Перемотка.       Джон улыбался. Явно получал удовольствие от разговора, теребил руками ошмётки штанов, но его глаза. Не было тех морщинок, которые всегда появлялись, когда он наслаждался общением искренне. Взгляд был отведен от Шерлока, а мысли, уж теперь-то он вспомнил, были открыты лишь частично, доктор думал о чём-то и скрывал это. Перемотка ещё раз.       Вот. Микровыражение... Грусти. Боли. Стоит лишь замедлить действие, и это станет отчётливо видно. Джон понимал, что Шерлок не возьмёт его с собой. Понимал и принимал это. Уже смирился и причём давно. Прекрасно знал, что однажды дракон найдёт способ убрать связь хозяина и фамильяра, хотя они ими никогда и не были. И он прав, Холмс. О чём ты думаешь? Ты до сих пор с ним лишь по двум причинам: связь и способности друида. Убрать связь, поглотить душу и ничего не останется. Почему он не поступил так раньше? Потому что ему нужна квалифицированная помощь для залечивания ран. Как только тело придёт в норму, с Джоном Уотсоном можно будет прощаться. От Шерлока теперь зависит жизнь всей его расы. И хоть к сородичам большой любви он никогда не испытывал, уничтожать их не хотелось. Это как минимум неэтично.       Тогда почему он испытал такое яростное желание не причинять вреда Джону? Что случилось с его холодным и расчётливым разумом? Что изменилось сейчас?       Ах да. Связь. Новоприобретённая, тогда он не обратил на неё внимание, но сейчас ясно видел, как сверкающие потоки опутывают мысли и превращают временные знания о Джоне в недвижимую аксиому, в сталактит на мраморном полу, который так просто не удалишь и не вытравишь. Он не позволит подчинить себя!       Шерлок зарычал и стреножил сияющие потоки, заставил их замереть и скрутил в огромный, плохо двигающийся клубок. Он не сможет безопасно его уничтожить, но был шанс приостановить воздействие.       Расшалившиеся эмоции снова пришли в норму. Он был так опечален, когда понял, почему грустит Джон. Он! Опечален!       Шерлок Холмс впервые за триста пятьдесят лет своего существования на свете так поддался чувствам, да и к кому? К человеку!       — Инспектор, надеюсь, мы закончили? У меня нет времени на препирательства. Если вам будет необходима моя помощь, то я проживаю на Бейкер-стрит 221б.       Шерлок развернулся и покинул пекарню размашистым, порывистым шагом, оставив позади недоуменного Джона и подозрительного Лейстрада. Когда же доктор быстро извинился и побежал следом, то дракона на улице уже не оказалось.       Его не было и на Бейкер-стрит. Лишь встревоженная миссис Хадсон цокнула языком и посадила Уотсона пить чай. Она же и отговорила его от поисков, хотя сама пообещала, что посмотрит кучерявую шевелюру дракона, когда пойдёт к мистеру Челенжеру в гости. Шерлок мог оказаться где угодно, нужно лишь надеяться, что его драконья сущность убережёт неусидчивого зверя от неприятностей человеческой жизнь, которыми кишат крупные города, подобные этому.       Это не успокоило Джона, но остудило. Он свалился в обитое тканью приземистое кресло и постарался отрешиться от мира и собственных переживаний за скучным провинциальным романом.       Что случилось с Шерлоком? Он так странно отреагировал на слова Уотсона, а потом повёл себя ещё странней, разозлился и сбежал. Хотя Джон вроде бы ничем не давал повода. Что такого он мог сказать? Ещё один вопрос, чем таким он мог его разозлить? Шерлок, внешне хоть и сдержанный и хладнокровный, на деле же обладал невероятно взрывоопасным характером, как... как настоящий зверь. Как настоящий дикий дракон. Джон мог его успокоить, когда Холмс был в истинном облике, с этим не возникало сложностей, но в человеческой оболочке... Ну вот сами подумайте, как это будет выглядеть? Низкорослый доктор на глазах людей гладит по волосам высокого, черноволосого красавца. Не просто гладит, а с уверенностью запускает пальцы в шевелюру, чуть дёргает пряди, массирует затылок и холку, почёсывает выставленное напоказ горло и длинную, белокожую шею. Есть от чего офигеть, не правда ли?       Поэтому Джону сложно. Он смущается, нервничает, плохо контролирует собственные порывы, ещё и подогретые желанием. После побега, столь насыщенного действиями и эмоциями, пар спустить так и не удалось. Он плохо спал по ночам, быстро заводился, а натянутая пружина внутри не расслаблялась ни на секунду. Мало того, становилось всё хуже. Даже сейчас, после окровавленного трупа, тело корёжило. Либо бежать, либо подчиняться. Но подчиняться некому, Себастьяна рядом нет, и уже не будет, Шерлок, не вариант, конечно, но всё же, сбежал. Хотя он вполне мог помочь. Неизвестно, как доктор потом смог бы смотреть ему в глаза, но это уже невыносимо.       Джон оставил книгу, которая всё равно не была способна заглушить или облегчить его состояние, и калачиком свернулся в кресле. Под кожей проносился лёгкими судорогами зуд и скапливался в паху и местечке ниже. Мужчина судорожно выдохнул и запустил пальцы в собственные волосы, резко дёрнул и застонал. Искорки боли прошлись по позвоночнику и вниз, и сладко-сладко... чёрт, так сладко.       — Ооох.       На грани сознания неожиданно появилась злость. Не своя, а совершенно точно чужая. Следом за ней приглушённое рычание, а потом резкая, до кровавых слёз, боль! Это была уже совсем не та боль, к которой он привык. Она была безумной и взбешённой. Заколола в висках, а потом пронеслась бешеным ураганом по сознанию! Джон не выдержал и закричал, даже не заметив, как вывалился из кресла на дощатый пол. Он кричал громко, протяжно, до судорожно хрипа, до порванных связок. И одновременно с криком что-то взорвалось в его голове, больно было от того, что оно тянулось и тянулось, а потом порвалось, алая киноварь потекла из носа и ушей, впиталась в дерево, и дом задрожал от боли друида. Отзываясь на неё, билась на кухне стеклянная посуда, рвались ткани на истеричной мебели и сходили с ума растения.       Боль взорвалась и осыпалась мелким стеклянным крошевом. Осколки впились в сознание и растерзали его. Перед глазами стоял красный режущий свет, под ладонями, сжимающими голову, было липко и горячо, в нос шибал запах свежей крови. А в голове не утихала жалобная тревожная скрипки. Ясная, высокая, звонкая до дрожи. Стекло ревербирировало звуки, волны дребезга и скрипа проносились по ментальному пространству порывами ветра. Они уничтожали всё, что было так тщательно построено, с бережностью выращено и приласкано. Они дробили камень лабиринта, впивались в древесные корни, изрезали тонкие ветки до сочащегося крошева плоти.       Джон кричал и бился, и не было сил не то, чтобы сопротивляться, даже позвать на помощь. Осколки вспыхнули льдом и космической пустотой, а потом стихли и успокоились, ощетинившись острыми гранями. Но боль не ушла, она осталась монотонно долбиться в голове и всём теле, сжигая после себя нейроны. Джон понял, что ничто на свете не стоит того, чтобы терпеть это и сдался, перестав бороться. Могильная чернота захватила его и сжалась вокруг удушающим коконом. Она была в этот момент почти желанна, пусть и несла в себе звёздную вечность пространства. И бояться уже было нечего.       Нечего... Ведь не осталось уже ничего... •••       — Миссис Хадсон! У меня великолепные новости... Оу, что-то случилось?       — А ты не ощутил? Ох, Шерлок, в этом районе прошло локальное землетрясение. Миссис Тёрнер считает, это волшебники что-то намагичили в местной академии, но мне кажется, что это было что-то другое, хотя сама я в это время гостила у мистера Челенжера.       Марта сгребала с пола битую посуду в большой полотняной мешок для мусора.       Около подоконников грустно лежали разбитые горшки с землей, а пол был на удивление неровный. Шерлок задумался на секунду, но отмахнулся от неприятного подозрения, поселившегося внутри.       — У меня получилось.       — Что именно, дорогой?       — Разорвать связь.       — Какую?       — Связь фамильяра и хозяина!       Холмс был очень собой доволен. Он смог порвать связывающие его путы, он теперь полностью свободен, даже крыльям осталось ещё несколько дней, и они снова поднимут его в воздух. Никаких людей, никаких ненужных привязанностей.       — О, Господи... — миссис Хадсон тихо охнула и выронила из рук стопку осколков. — С тобой всё в порядке?       — Ну разумеется, я не стал бы так рисковать без уверенности в результате.       — Сильно больно? У меня есть несколько настоек...       — Миссис Хадсон о чём вы, мне это ни к чему, я ничего не почувствовал. Роберта обещала полную безболезненность, хоть кто-то работает добросовестно.       — Роберта? — женщина так резко и неожиданно побледнела, что Шерлок вновь ощутил зудящее чувство неправильности, предчувствие чего-то плохого. Миссис Хадсон подскочила с места, охнула, схватившись за своё больное бедро, но уверенно поднялась и опёрлась на дракона. — Шерлок, что ты наделал?! Джон?! Джон, дорогой! — со второго этажа раздалось лишь молчание. — О, нет...       — Что случилось, миссис Хадсон...       — Почему ты не посоветовался со мной? Ты очень умный, но иногда такой дурак, неужели нельзя было вспомнить, что твоя домовладелица, хоть и бывшая, но потомственная ведьма с пятидесятилетним стажем?! Джон?!       — С ним всё должно быть в порядке...       — Дурак! Наверняка ты не сказал Роберте, кто из вас хозяин, а кто фамильяр. Конечно, с чего бы ей думать, будто фамильяром может быть дракон-оборотень? Она подумала, что главный в вашем союзе ты и тебе плевать на своего зверя, раз ты хочешь от него избавиться, и поэтому...       В этот момент они добрались до второго этажа и распахнули дверь в гостиную. Миссис Хадсон охнула и дёрнулась в руках Шерлока, но тот удержал её, не дав упасть. Ледяная синь проникла в грудь и кольнула в самое сердце, боль была почти физической. То самое неприятное чувство неправильного взвыло утробным гласом, оглушив и ошарашив.       В комнате был полный погром, растения с подоконников выросли до немыслимых размеров и оплели корнями стены, окна и предметы мебели. Но они были уже недвижимы и почти мертвы, сухие и скорчившиеся, и запах гниения проникал в лёгкие тошнотворной ноткой паники и страха.       Джон лежал на полу около кресла. Лежал на боку, с открытыми глазами, пустыми и очень холодными. От него веяло холодом, а одежда расползлась по швам и практически превратилась в труху. Теперь она висела на теле лохмотьями и ветхими лоскутами, а под ней виднелась бледная, даже несмотря на загар, белая кожа. Из уголков глаз, носа, чуть топорщившихся ушей и обветренных, прокушенных губ, стекали засохшие струйки крови, они собирались в лужицу и впитывались в дерево пола, которое корёжилось и умирало от концентрата смерти.       — Джон... — потеряно и неверяще прошептал Шерлок, и руки его ослабели. Все те эмоции, что он пытался вытравить, вернулись в десятикратном размере. Марта проковыляла к друиду и опустилась перед телом на колени.       — Роберта не заблокировала твою боль, она переадресовала её, как ей казалось, твоему зверю. Джон... — судорожный всхлип. — Испытал всё вдвойне, а его магия... это он устроил землетрясение... Что ты наделал, Шерлок? Ты же убил его. Своего друга, ты его убил...       — Джон... — на этот раз голос был не неверящим, а болезненно отчаянным. Ломким, хриплым. Он слился с выдохом ледяной синью, прошёлся морозным крошевом по горлу и застрял на кончике языка горечью. Шерлок инстинктивно, почти не задумываясь, потянулся к сияющим нитям связи, но наткнулся только на сухую и чёткую информацию. От неё не веяло ни живым теплом, ни лучистыми глазами. Это то, чего он добивался, свободы. И она почему-то совершенно не принесла радости. Связи нет, но вместо неё есть боль. То, что воздействовало на эмоции, привязывало его к человеку, исчезло, но почему же все равно так больно, почему так грустно и визгливо-одиноко? Почему ничего не изменилось?       Шерлок опустился рядом и прижал прохладную ладонь к беззащитному, окровавленному горлу. Холодно. Сухо. Не дернулись ресницы, лёгкие не испустили вздох, мышцы остались дряблыми и недвижимыми, даже пульс был настолько тонок и неразличим, что не замечался вовсе... Пульс?       Холмс дёрнулся и резко прижал ладонь к артерии.       Неужели не показалось, неужели...       Пу-бум...       Слабо и ненавязчиво, вена мягко толкнулась в дрожащую ладонь и затихла.       Сорок три... Пятьдесят шесть... Семьдесят один...       Пу-бум.       Есть! Пульс!       — Миссис Хадсон, он ещё жив!       — Что...       — Нет времени! Лечебная магия, вы ещё на неё способны?!       — Нет, но...       — Тогда отойдите, я сам! Джон, не смей умирать!       Шерлок порывисто оттолкнул домохозяйку, выпрямился во весь рост и утробно зарычал! Его глаза вспыхнули золотым и ярко-синим, зрачок вытянулся, а черты лица исказились, выпуская зверя. Язычки пламени вспыхнули вокруг губ и оставили на них ожоги, но он не остановился, скопил столько сил, сколько смог и выпустил в лежащее на полу тело! Синий огонь, столь знакомый и, казалось, надёжный, оплёл скорченную фигуру и даже прошёлся по комнате, сбив снопом взвизгнувшую миссис Хадсон. Рёв пламени заглушил её крик и треск развороченной мебели.       Ад цвета зимнего моря закончился быстро и Шерлок тяжело покачнулся, не отрывая взгляда от Джона.       Ничего не изменилось. Белая кожа, кровь и опустившаяся грудь. Дракон схватил доктора за запястья и снова начал считать.       Тридцать девять... Сорок четыре... Пятьдесят один...       Пу-бум...       Он выложился на полную катушку, тогда почему...       — Миссис Хадсон, мне нужна ближайшая дорога в лес.       — Зачем тебе лес... а, я поняла, но Шерлок, ты не дотянешь до леса. У нас в городе есть парк, сойдёт?       — Хоть что-то... Где?       — На северо-восток, три или четыре улицы. Но ты... после подобной магии...       — Я обращусь, если понадобится.       — А если вас заметят?       — А не всё ли равно, — огрызнулся Шерлок, стянул с себя кожаный плащ и укрыл им Джона, взвалил тело себе на руки и порывисто развернулся к лестнице. — Пока есть шанс, мне на всё плевать.       — Ты никогда не забудешь этого. Ведь это ты сделал, Шерлок. Твоя ошибка.       — Я за неё отвечу, не волнуйтесь.       — Я не волнуюсь. Мне страшно думать, что с тобой будет, если он тебя за неё не простит.       — Значит, я это заслужил.       Шерлок стиснул зубы и рванулся вниз, выбил дверь сгустком собственной, сырой силы, и оказался на улице. Было уже почти темно. Над домами издевательски догорал закат цвета расплавленной и вязкой киновари, ночь покрывала восток дымчатыми сгустками тлена, а дракон в человеческом обличии боролся с нестерпимым желанием стянуть с себя чужую и непривычную кожу и влезть в родную чернильную чешую... А ещё лучше натянуть её на полумёртвое тело на руках.       Но он бежал. Быстро. Так, как когда-то это делал Джон. Только теперь они поменялись ролями. С одним лишь отличием. В тот раз Шерлок не умирал. А теперь пришло время хотя бы вернуть долг, потому что если он не успеет, возвращать его будет некому.       Холмс резко нагнулся на бегу и вгрызся пальцами с когтями в протоптанную мостовую. Она хотя бы была немощёной. Горсть твёрдой земли осталась в руках, а на дороге остались пять длинных борозд. Он прижал землю к обнажённому бедру Джона и почувствовал, как и без того мёртвая почва обращается в пыль. Сила друида не хотела умирать.       Парк показался на глаза лишь через семь драгоценных минут. Шерлок не хотел думать о том, что случилось, если бы он где-нибудь задержался после ритуала ведьмы, а не сразу пошел домой.       Холмс вбежал в парк по главной аллее и свернул на боковую неприметную тропинку. Когда понял, что в радиусе пятидесяти метров нет живых и разумных существ, то остановился, глубоко выдохнул и опустил тело друида на землю.       Лес вздрогнул и застонал. Горько и отчаянно. Задрожали деревья, шум и шорох листьев, треск трущихся друг о друга веток наполнили всё пространство. Трава вокруг Джона мгновенно пожухла, засохла и — рассыпалась в пыль. Ближайшие кустики и деревья потянулись к хозяину, а потом по их веткам и коре забегали изумрудные импульсы. Часть по корням и земле устремилась к друиду, а другая волнами понеслась в парк, неся с собой фиолетово-кислотную весть.       Лес ожил.       Послышались громкие крики и плач. Но Шерлоку было на это совершенно плевать. Он потянулся к Джону, мысленно и физически. Лес отдавал ему собственную жизнь. Каждый цветок, каждая травинка жертвовали собой ради друида, и дракон тоже хотел помочь. Поддержать. Что угодно, лишь бы не бездействовать.       Грудная клетка уже расправилась, точёные пальцы хирурга впились в землю, а глаза, до этого леденистые и замершие, наполнились синими всплесками света. Тело не лежало безвольной куклой, оно двигалось, жило. В сознании заново рождалось могучее дерево. Оно росло из ошмётков плоти, на стеклянных осколках уничтоженной связи. И Шерлок хотел помочь ему расправить ветки, подпитать собственной ментальной энергией, но неожиданно наткнулся на леденящую, бешеную злость. В коре вились жилки злобы и непонимания. А новорожденные ветви оскаливались яростными шипами и с такой силой ударили по дракону, что его выкинуло из головы Джона с дикой болью в висках. Он застонал и отряхнулся, не понимания, почему... Хотя, в принципе, ясно, почему. Дерево-защитник прекрасно понимало, что случилось, знало, что уничтожило его. Оно было совершенно право, но зябко, почему так зябко телу и душе, а в груди что-то с силой сжимается?       Боль утихла, и Шерлок смог поднять голову... Чтобы уткнуться взглядом в голубые глаза. Живые ясные голубые глаза. С тёмно-синим ободком вокруг радужки и сапфировыми всполохами силы внутри.       — Джон?       Уотсон молчал. Он приподнялся на локтях, продолжая впиваться пальцами в землю, и молчал. А ещё он смотрел. Устало и осуждающе. Шерлок не выдержал этого взгляда и сломался. Вцепился руками в волосы и отказался смотреть в ответ.       — Джон, прости меня, Джон. Пожалуйста, я не хотел... я не знал, что так будет, она обещала полную безопасность. Я колебался перед ритуалом, не знал как поступить, а потом почувствовал, как ты... возбудился... и сошёл с ума. Перестал себя контролировать, поддался эмоциям, потребовал немедленно проведения обряда, я... я... Прости меня. Прости меня, Джон!       Уотсон продолжал молчать ещё целых три минуты. Шерлок знает, он считал. А потом доктор вздохнул, хрипло и с трудом:       — Сейчас я вырублюсь, а ты, если так сожалеешь, отнесёшь меня в другое место в парке и присмотришь, чтобы никто на меня не наткнулся, пока я буду восстанавливаться... Чем дальше отсюда, тем лучше... — под конец фразы он не удержался и снова упал, но на этот раз всего лишь уснув. Шерлок сглотнул и снова поднял Джона на руки. Выбрал небольшую полянку взамен той, что разрушил друид, выкачивая из живых растений силу, положил его на землю, укутал в своё пальто, скрывая наготу, а потом глубоко вздохнул и заставил собственную силу запузырится по венам, выкручивая их и сжигая.       Затрещали кости, рвалась плоть и забытая одежда, но боль была слишком ничтожной по сравнению с той, что испытал Джон. Пусть это будет наказанием. Хоть каким-то. На поляне появилась огромная кошка. Гладкая шерсть поблёкла, гордая спина осунулась. Гибкое и ловкое тело было какой-никакой, но всё же заменой драконьей шкуре. Если их найдут, никто не узнает Шерлока Холмса, потомственного дворянина королевского двора Пер-Харбора, и доктора Джона Уотсона, самого... нужного ему человека...       Холодно и больно. Всё, что у него осталось от той драгоценной связи, что раньше не давала ему сойти с ума.       Холодно и больно...       И ещё, наверно, безнадёжно.