Эйфория

Лениво закуриваю и слушаю твои вопли. Хорошо, что додумалась притянуть твой лоб к доске клейкой лентой – так ты можешь лишь видеть облицованную камнями стену и клубы дыма, выходящих из моих легких. Но пока не меня. Под твое сорванное от беспомощного крика дыхание я неожиданно понимаю, что слегка растеряна. Столько часов, проведенных в размышлениях, мечтах – и все напрасно?.. Да, у меня нет четкого плана. От волнения слегка трясутся руки, и пепел сигареты падает на белую ткань леггинсов. Плохо. Ты должна была быть первой оставившей на мне след. Впрочем, буду делать, что захочу, что придет в голову здесь и сейчас. Использовать картины, что являются в разгоряченном сознании. Все, что мне известно, так это то, что у меня две цели: первая – причинить боль за то, что так долго пряталась от меня. Что моя жизнь превратилась в невидимый ни единой душе ад из-за женщины. А вторая – причинить этой болью удовольствие.. возможно, последнее в твоей жизни. Встаю, подхожу к опоре и наклоняюсь к мелко дрожащей грудной клетке, почти слыша, как бешено бьется твое испуганное сердце. Оно гораздо зорче, чем твои глаза, в которых я вижу массу различных эмоций: отчаяние, страх, гнев. Высокомерие? Ты правда думаешь, что тебе удастся убежать? Хожу вокруг тебя кругами, внимательно смотрю, как ты дергаешься. Что? Нет, мне не могло показаться. Ты спросила, кто я?! Ты меня не помнишь?? Вспышка злобы озаряет меня, я хватаю прислоненную к стене тяжелую деревянную трость мужа с костяным набалдашником – кто-то из партнеров привез в подарок из Африки – и бью тебя по лицу. Набалдашник попадает в челюсть, я замахиваюсь трижды, и ты, ревя от боли, сплевываешь осколки зубов. Два, три я выбила? Три с половиной, судя по твоему окровавленному рту. Резко оказываюсь рядом, и жадно слизываю кровь с разбитых губ, текущую по подбородку. Снова сплевываешь, безуспешно целясь мне в лицо – и мой снежно-белый гольф покрывается россыпью алых точек. Ты знаешь, что это именно то, что я называю красивым, спрашиваю я тебя? Ты отчего-то не пытаешься ускользнуть, смотришь на меня, кривясь, с широко раскрытыми глазами. До меня доходит, что в моей внешности многое изменилось – но выражение лица ведь измениться не могло, оно такое же жадное, как в тот день, уж его-то ты должна помнить.. И судя по твоему молчанию, изредка перемежающемуся всхлипами, я понимаю: ты вспомнила. Я не могу скрыть усмешку. Отворачиваюсь, подхожу к небольшому холодильнику у стены, среди коробок с лекарствами выуживаю завернутый в бумагу сэндвич с огурцом и сыром. Думаю, что твоя кровь – прекрасный солоноватый дрессинг, о чем тебе и сообщаю с набитым ртом. Ой, тебя же три дня не кормили – только вода! Прости, я постараюсь чавкать потише. Да, это я (с трудом сдерживаю себя) «та самая психопатка», да, меня исключили, и имя у меня уже совсем другое – знать тебе его совершенно необязательно. Доедаю сэндвич, но есть все еще хочется. И сейчас время «соленого кофе» - изюминки вечера. Приглушаю свет, зажигаю пару свечей по углам комнаты. Отблески пламени гуляют по твоему телу, и я, не в силах больше ждать, кидаюсь ловить их руками, губами, зубами. Целую твой живот, рукой одновременно нахожу путь к заветной точке у самого верха вагины, и ты податливо вздрагиваешь – и нехотя, со сдавленным рыданием, течешь. Милая, так ты можешь возбудиться, только когда тебя кто-то ударит? Что ж, давай поиграем по твоим правилам. Жму на рычаг у стены, и хитрый механизм, скрытый под твоей опорой, опускает ее параллельно полу. Знаешь, мне понравилось бить тебя – у тебя податливое тело, крепкие мышцы и пронзительный, тонкий голос. Зря ты когда-то перестала петь; я хорошо помню твои номера на праздничных концертах и шелковое платье кошмарного синего цвета - очень впечатляюще. Но тебе было все равно, и ты никогда не замечала меня, неизменно сидящую в первом ряду. Выбитые зубы будут отвлекать тебя от того, что я собираюсь сделать. Иду к тому же холодильнику, рассматриваю ассортимент препаратов. В то время, когда я еще лежала в клинике, одним из тех, кто не преминул воспользоваться своим властным положением, был стоматолог. Он знал, на что идет, и не боялся получить отпор. В самом деле, что могла ему сделать женщина со скованными руками? Но это была не просто женщина, а я. Я не сопротивлялась, прекрасно понимала его, знала, что ему нужно. Проявляя своеобразное милосердие, перед тем, как засадить мне в горло и в очередной раз порвать рот, он три-четыре раза вкалывал мне в десны заморозку. И я ничего не чувствовала, а он спокойно наслаждался застывшей челюстью. Знаешь, мне правда не не приходилось скучать все те года, что я ждала тебя. Беру с полки ампулу и шприц, наполняю его. Ты затравленно смотришь, как я подношу его к твоему лицу и намертво стискиваешь зубы. Меня злит то, что ты не приемлешь моей помощи, не понимаешь еще, что это – жест великодушия; хочешь по-плохому, мразь?! Наискось всаживаю иглу куда-то в щеку, по краю щеки, резко, с одной и с другой стороны – с такой силой, что, когда смотрю на пустой шприц, прежде чем отбросить его, вижу, что игла сильно погнута. О, ну хоть теперь тебя проняло! Эй, детка, от твоих воплей болят уши, а ведь я только начала. Снова закуриваю, прислоняюсь к стене и терпеливо жду, пока подействует заморозка: так ты сможешь сосредоточиться только на предстоящем шоу. В медленно проясняющейся голове роятся идеи, и облизывая солоноватые пальцы, на которых засохла твоя смазка, думаю: этой замечательной уже, наверное, ночью нам точно не уснуть..