Не смотри на меня.

Вот уже неделю я вижу белый потолок одинокой больничной палаты, стоит лишь открыть глаза. Честно, она ничем не лучше потолка в моей комнате. Разве что окна… в них нет тебя. Каждую секунду я смотрю туда, надеясь увидеть тебя и горящие изумрудным огнем глаза. Мой личный вид эстетического наркотика. Знаешь, тот момент, когда я увидел тебя с тем красивым рыжим мужчиной, его глаза в тот момент, когда он сказал мне о твоей смерти… я просто понял, что мои мечты никогда не сбудутся. Мои заветные мечты о том, что мы вместе, по-настоящему, осознаешь это, Билли? Люди несут лишь разочарование. Господи, как глупо. Ты себе это представляешь? Квартирка с общей мягкой постелью и праздничные ужины в кругу семьи? Бред, бред, вся моя жизнь - один бред! Мы никогда не будем вместе, этого не будет… НЕ БУДЕТ. Я вспомнил. Помню слёзы и пронзающий крик: «Зачем? Зачем, Майки?» Вспомнил, как очнулся в собственной ванной, и вокруг, словно маковое поле, простиралась кровавая вода. Страшно вспоминать – когда очнулся и увидел свои руки, и, охваченный лихорадочным ужасом, не мог осознать, что действительно пытался покинуть этот мир. Порезы плохо заживали и иногда ни с того ни с сего начинали кровоточить, хотя на первый взгляд уже затянулись. Попытки вставать с треском проваливались: по словам врача, я потерял много крови, и стоило мне встать на ноги, как я тут же обрушивался на кровать, потакая ослабевшему телу и поплывшему сознанию. А ещё были бесконечные разговоры с психологом. Я прекрасно понимал, что без этого никак – они желают убедиться, что я не завершу начатое, выписавшись из больницы. В голове был полнейший хаос, я отстранённо реагировал на все больничные события, коих было немало, на вопросы психолога отвечал пространственно. Когда этот скользкий тип показывал мне картинки и улыбался похлеще любого психопата, я нес полнейший бред. Но спустя какое-то время всё улеглось, пока я не понял, что постоянно смотрю в это темное окно. Как глупо. Помню, как тогда повторял «Я люблю тебя». Снова и снова, пока сознание не сузилось до крохотной черной точки и не отключилось. Я люблю тебя. А ты… -Забудьте его, хорошо? – пролепетала медсестра, пришедшая сделать мне перевязку. Я, находясь в раздумьях, не сразу заметил ее приход и вздрогнул от неожиданности. Да, о тебе, Билли, знает вся больница. Рефлекторно прячу перевязанные руки под одеяло - мне стыдно. Не отвечаю, ибо понятно, что ответа не ждут. -Ни один человек не заслуживает, чтобы ради него вскрывались, - затянув потуже новый бинт, и сложив старые, с пятнами крови, она уходит. Оставляет меня наедине со звенящей тишиной и страшными мыслями. Позже я настоял на том, чтобы мне выделили блокнот и хотя бы огрызок карандаша, руки сами тянулись к бумаге. Но вскоре это занятие пришлось бросить: от напряжения открывалось кровотечение, пальцы дрожали. Наблюдая за проступающим пятном, вслушиваюсь в отзвуки прыжков карандаша по кафельному полу. И мысли о тебе, с которых начинался каждый мой больничный день. Мне снятся сны. Странные, немного наркоманские, подсознание само привязывало к ним этот затхлый запах притонов. Порой кошмары, длящиеся сериями в пару-тройку ночей. Поначалу я удивлялся, когда слышал пересказ медсестер о моем ночном состоянии. Я видел улыбки и, как теребя края халатов, женщины подавляли смех. Ха. Аха. Аха-ха… смешно. Они говорят о том, как я пытался срывать повязки – в таком случае меня будили, но в ответ получали лишь, по их словам «пустой, безумный взгляд», благо потом я спал спокойно. Иногда я шептал, разговаривал с пустотой. Если бы они знали, Билли, если бы они знали… Леденящий холод забирается в рукава, за ворот, заставляет глаза слезиться. По ощущениям словно плывешь в мокрой лодке по замерзающей реке. И течение несет тебя вниз, без возможности помешать ему. Спрыгнешь с лодки – утонешь. Если не утонешь – замерзнешь. Да и сама лодка тебя не отпустит. Посреди этой пустоты и холода, ты, кричащий, бьющий руками по бортам, подобен песчинке. Пустому месту. Лодка – моя жизнь. Течение и пустота – мое окружение. Оно не отпускает. И не отпустит. Лодка, аха. Аха-ха. Аха-ха-ха… Звуки вырываются из меня странным хрипом, и вряд ли его слышит кто-то, кроме меня. Закрываю лицо ладонями и, хрипя, медленно заваливаюсь набок, на подушку. Я всегда считал, что если человек кричит, плачет, то это нормально. Пусть он выплеснет свои эмоции и остынет. Намного страшнее, когда человек молчит или говорит тихо. Немая истерика. Потому что весь ураган эмоций, которому предназначалось сметать все и вся снаружи, рвет человека изнутри. Мы живем в прекрасном мире. О, все, что я знаю, это то, Что здесь не от чего бежать, Истерические хрипы и шепот складываются в песню, и я, спрятав лицо в ладонях, тихо напевал то, что помнил. Потому что у каждого здесь Есть кто-то, на кого можно положиться. А у меня нет. Аха. Аха-ха. Новый приступ ударяет в голову, и я уже просто смеюсь, громко, с надрывом, как смеются над несмешной шуткой. Боюсь, что из этой больницы меня сразу направят в психушку. Картинка словно закатывается вверх вместе с моими зрачками, и я успеваю услышать щелчок и стук маленьких каблучков медсестры, увидеть, как она испуганно замирает передо мной, не смея тронуть шприцы. Перед глазами темнеет, но вдалеке все еще слышен мой идиотский смех и постукивание ногтей об капсулы с успокоительным.