Не смотри на меня.

Ребятки, после болезни на учебе был полнейший завал. А потом хотелось выложить главу десятого апреля, как подарок Вам в честь моего Дня Рождения, но ничего не грузилось о: Приношу глубочайшие извинения и новую главу.       Близким людям известно о моих припадках гнева и безудержной агрессии к любому стоящему не так предмету. Припадки любят бить больно и внезапно – случился один из них прямо в больничном холле. Но он был не таким, как обычно. Прибавились галлюцинации. Мужчина в венке. Венок?       Прошла неделя моего томительного пребывания в этих пахнущих лекарствами стенах. Я полулежу на жестком диванчике, и снующие туда-сюда работники могут принять меня за труп из-за распахнутых глаз и широких зрачков, не уменьшающихся даже при обстоятельстве, что я напряженно сверлю взглядом яркую лампу. Сбоку хихикает наглый паренек, посчитавший меня больничной достопримечательностью и приходящий сюда каждый чертов день, лишь бы посмотреть на меня. Дайте угадаю, сейчас он сделает фотографию на моем фоне.       Женщины, что раньше в сердцах приносили мне супы в баночках или дешевую лапшу, словно испарились. Им, наверное, осточертело носить пищу странному черноволосому существу, проживающему в больнице. Впрочем, я понимаю их. Меня легко принять за наркомана, даже я сам уже стал сомневаться в своей чистоте.       Глаза вне зависимости от моего желания опускаются ниже, и взгляд упирается в высокого подтянутого мужчину. Он стоит совсем рядом с одним из охранников, за стеклом. Охранники здесь очень раздражительны, не понимаю, как они до сих пор не выперли его оттуда.       Почти белые волосы, сверкающие глаза, приковывающие меня к дивану. Слишком похож на тебя, слишком. Но это же не ты, да, Майки? Галлюцинация. Мой мальчик галлюцинация.       Я не уловил момента, когда незнакомец растворился в сантиметре от уха охранника и появился рядом со мной, собравшись из стекольных осколков. Рука с длинными пальцами музыканта и проступающими через бледную кожу венами тянется к моему лбу, словно желая поразить ударом невидимой молнии. Делаю попытку дернуться, но тело парализовано. Чужеродная ладонь замирает у моего лица и изредка мигает, как дешевая голограмма. Поднимаю глаза, преодолевая давление взгляда незнакомца, и в этот момент все мысли томительно замирают, как заканчивает в последний раз свою работу старый механизм.       У него венок на голове. Венок с длинными иглами. А на иглах птицы. Мать их, мертвые птицы.       Словно их только что насадили на шипы, снегири начали истекать кровью. Она струилась по бледному лицу блондина, окрашивала белые локоны в алый. Цвет страха.       А он все смотрит на меня печальными, словно выцветшими васильковыми глазами. Слегка приоткрытые губы подрагивают.       Боже, что за бред, бред, БРЕД!       Рот открывается, как у выбросившейся на сушу рыбы, но крик замирает где-то в горле, сдавленный отчаянием и страхом. Я боюсь. Мне страшно, ибо весь этот бред, вертящийся вокруг меня, слишком, слишком реалистичен.       Мальчик рядом со мной все также крысится рядами кривых зубов, работники стучат по клавиатурам, резина инвалидных колясок мягко едет по плитке, и все это начинает раздражать. Птичья кровь уже не идет каплями, а струится. Блондин наклоняется, щедро одаривая меня ею. Кровь попадает в мой все еще открытый в немом крике рот, и я, чувствуя ее вкус, схожу с ума. – Глупый Билли… - шепчет незнакомец, слизывая стекающую струйку с моих губ. Такой спокойный, бесконечно страшный в своей печали и красивый одновременно. – Не пытай себя, дай волю страху. Страх подтолкнет гнев. Гнев подтолкнет тебя…       Приказ копии Майка словно срывает меня с цепи. Я наконец-то смог закричать.       Персонал разом оборачивается. Паренек испугавшись, падает с дивана и, пятясь, прижимается к стене. -Эй, чувак, ты чего, я же не хотел, - мямлит тот, растеряв всю свою мужественность.       И мне нравится это. Мне нравится сеять и чуять страх.       Еще раз кричу, только в этот раз не от ужаса. Ненависть. Ударяю маленького ублюдка в скулу, радуясь еще протяжному крику, страху, всхлипам. Все эмоции, испытываемые юношей, словно прошли сквозь меня, и это будоражит лучше любого наркотика или алкоголя. Слизываю его кровь с костяшек.       Парень заваливается на бок и, прикрываясь рукой, что-то пищит. Неведомая сила отпускает меня, и это короткое мгновение сравнимо с длительным падением. Господи, что же я делаю?       Вцепившись в волосы, я с изумленным лицом падаю на колени. Мужчина-галлюцинация, все время наблюдавший за мной о стороны со спокойным лицом убийцы, исчез так же внезапно, как и появился. Оцепеневшие поначалу работники бросились заламывать мне руки. Я не сопротивляюсь. Лишь опустив голову, очумевшими глазами смотрю на больничный пол.       Раньше припадки были другими. Я мог злиться, поливать всех грязью, разбить что-то и закрыться в комнате, но никогда, черт возьми, никогда не бил детей.       Боль заламываемых рук выводит меня из раздумий. Я, всхлипнув, поднимаюсь на ноги, но тут же падаю обратно: ты смотришь на меня.       Майк…       Стоишь в проходе со спрятанными за спину перевязанными руками. Голубые глаза смотрят на меня с непередаваемой палитрой эмоций. Испуг, доля отчаяния и… что-то еще… не могу понять.       Меня толкают в спину, направляя к выходу, где неподалеку расположен полицейский участок. Персонал нервно гудит, кто-то бросает ненавидящие взгляды. Парень всхлипывает. И лишь ты, как луч света в коридоре больницы, смотришь на меня глазами подстреленной лани. -Билли, что ты делаешь? – шепот, пара шагов в мою сторону, и ты ослаблено опираешься об стену. Вдох, еще один шаг, но дальше продолжать путь ты не можешь.       Мне становится противно и невероятно больно от того, что я, такой ужасный и страшный, нахожусь рядом с тобой. Заставил ангела отрезать крылья, вскрыть вены. Потерять путь на небо. Чувствую обжигающие слезы, идущие по щекам.       И в какой уже раз я прошу у тебя прощения. -Прости, Майки...