Сюита сумеречной чайки

      Никита сидел на стуле, поджав одну ногу под себя и свесив другую, покачивая ей, иногда задевая носком ступни пол. Ему было невероятно скучно читать очередную лекцию по логике, которую он, конечно, записал, но вот с трудом мог запомнить. И всё дело было только в том, что он не то чтобы не понимал, а не хотел — предмет ему казался предельно неинтересным и совершенно бессмысленным, так как парень совершенно не видел то, что в будущем он будет пользоваться всеми этими знаниями, которые ему пытаются вдолбить в голову в университете. Хорошо если половина понадобится. Впрочем, Котов предпочитал сейчас об этом не задумываться, а вчитываться в унылую лекцию, записанную корявым почерком.       — Почему бы тебе не поставить мне автомат?— в конце концов, он не выдержал и повернулся к Мироненко, который лежал на диване и читал очередную скучнейшую книгу. Один раз Никита решил открыть подобную, но тут же закрыл, увидев, что кроме длинных предложений в абзац, там ничего нет.       Владимир Степанович отвлёкся от чтения, повернул голову в сторону любовника и слегка приподнял брови:       — А ничего, что тебя на половине семинаров не было? Я даже молчу про лекции, — мужчине нравилась царившая гармония в квартире. И сосредоточенный Никита, корпевший над тетрадью, ему тоже нравился. Вот только образ Сорокина, зачастую сидевшего на этом же месте со своей стопкой учебников, не покидал преподавателя, и он невольно морщился, отгоняя его и пытаясь сосредоточиться если не на Никите, то хотя бы на книге.       — Ты мог бы не ставить мне пропуски, — как бы между прочим заметил Котов, закрывая всё же тетрадь и совсем поворачиваясь в сторону философа. — Большинство пар я прогулял вовсе не потому что мне не хотелось на них приходить, а потому что кому-то хотелось трахаться до утра…       — Но я же на пары являлся вовремя, — перебил его Мироненко, перелистывая страницу. — Что мешало тебе?       Он не собирался делать поблажек в учёбе даже своему любовнику, преследуя цель, что и он должен получить знания в полном объёме, а не по блату, так сказать. Никите же такое отношение совсем не нравилось. У него и так почти не оставалось времени на подготовку к сессии. Правда, в этом он был виноват сам — вечные выгулы в тот или иной клуб с друзьями не проходили даром, поэтому в большинстве случаев парень молчал, но иногда просто не мог удержаться и начинал банально ныть, выпрашивая себе хотя бы тройку автоматом, чтобы избавиться от одного экзамена.       — Как ты себе это представляешь, Никита?— Владимир Степанович тем временем продолжал. — В журнале куча пропусков, ты не приходишь ни на одну консультацию, но при этом оценка у тебя по экзамену стоит. Это несерьёзно.       — Да плевать, — буркнул парень, снова отворачиваясь к столу и открывая тетрадь, начиная зубрёжку заново, хотя мысль о том, что она бессмысленна в его голове снова зародилась.       Последняя неделя вообще была адской. Он бегал по однокурсникам, словно ужаленный, выпрашивая лекции на ксерокопии, и одновременно привычно жалея, что так мало посещал занятия — вполне привычное чувство почти для каждого студента. Лекции, в конечном итоге, он всё же насобирал, вот только они давали толку мало — в блондинистую голову, в которой был только ветер, совершенно ничего не вмещалось, и Котов был готов взвыть от объёма информации, которую ему надо было запомнить. Информация сражалась не на жизнь, а на смерть, и запоминаться категорически не желала, продолжая войну с не самым прилежным студентом, словно намекая ему на то, что не стоит так наплевательски относиться к учёбе во время семестра.       Но вот про развлечения парень не забывал, поэтому всё равно продолжал ходить с друзьями и просто одногруппниками в места, совершенно не способствующим умственной деятельности. И это крайне раздражало философа, который волновался за сессию Котова чуть ли не больше, чем за свою собственную в далёком прошлом.       Кирилл был совершенно другим. Он даже самостоятельно урезал встречи к минимуму, потому что ему было явно не до романтики и влюблённостей, и точно не до секса, когда на него ложился груз ответственности в виде сессии, вроде бы знающего всё, что требовалось и посещавшего все занятия, без единого пропуска даже по болезни. Сорокин, несмотря на своё худощавое телосложение, вообще редко болел серьёзно. Насморк и лёгкий кашель подхватывал легко, но вот чтобы слечь с температурой для него было редкостью, которую можно было отмечать в календаре чёрным цветом. Для самого парня, конечно. Его группа наоборот неприлично радовалась, что занудный староста отсутствовал и прогуливала пары с большим энтузиазмом. Правда, потом дружно робела под хмурым взглядом бывшего больного, заполнявшего отчёт за месяц.       В тот вечер, когда Сорокин готовился к зачёту по политологии у Мироненко, он был неожиданно задумчив, и совсем не думал о самом зачёте, постоянно отвлекаясь, что было на него не похоже. Но всё было гораздо проще, чем можно было подумать.       Кирилл устал. Просто банально устал от подобных отношений, когда он вынужден прятаться, не имея возможности даже позвонить своему любовнику, потому что тот пресекал все подобные жесты внимания на корню, боясь, что Никита сможет что-то заподозрить. И Сорокин, терявшийся от своих собственных чувств, бросающийся из крайности в крайность мысленно, искавший всё новые и новые способы добиться полного признания Мироненко и впадающий в отчаяние от того, что видел, как светятся его глаза, когда ему звонил Котов. И тогда мужчина брал трубку. Всегда.       Признаться, Кирилл в моменты просветления не совсем понимал, зачем тогда Владимиру Степановичу он, если тот так дорожит своим Никитой, которого так любит, холит и лелеет, что у Сорокина зубы сводило от злости. Конечно, сначала он думал, что сможет смириться, но всё чаще и чаще ловил себя на мысли, что хочет быть единственным. Одним и на всю жизнь. Чтобы на его звонки отвечали с такой же радостью, чтобы на него смотрели так плотоядно в коридорах университета, словно хотели трахнуть прямо не сходя с места, чтобы всё то, что давалось Котову, отдавали ему.       Сорокин просто завидовал Никите, которому повезло больше. Которого по-настоящему любили, прощали все капризы и проступки, лишние слова и невысказанные фразы, а тот этого не ценил. И вряд ли когда-нибудь оценит, потому что Никита был слишком зациклен на себе, не желая никого, даже собственного любовника, пускать за непонятно зачем построенную преграду.       Наверное, только поэтому Кирилл решился на то, чего бы никогда не сделал раньше. Но ему было слишком больно наблюдать, как философ «играет в одни ворота», не чувствует той отдачи, которую хочет получить и мучается от этого, хотя, конечно, никогда в этом не признается. Сорокин слишком хорошо чувствовал настроение и мысли преподавателя…       — Владимир Степанович, — окликнул парень Мироненко, и тот тут же отреагировал, отвлекаясь от всё той же книги, которую не успел дочитать, потому что в прошлый раз Котов снова решил не растрачивать себя на учёбу, а заняться куда более приятными занятиями.       Мужчина вообще в последнее время пребывал в состоянии, что называется, на грани. Он прекрасно понимал, что эти непонятные игры с молодыми людьми, которые уже давно вышли за рамки приличия, пора заканчивать. Что Сорокину нужно всё сказать, как есть и прекратить это бесполезное, бессмысленное общение.       Да, бесспорно, Кирилл давал ему то, что никогда не мог дать Никита — нежность, ненавязчивые признания в любви, разговоры и взгляд, полный преданности. Но всё это было настолько абсурдно, потому что Владимир Степанович прекрасно понимал, что ему это нужно совсем не от Сорокина.       — Мне нужно с вами поговорить, — тем временем продолжил парень.       Это были не совсем верные слова. Кирилл не хотел говорить, он хотел в кои-то веки поставить условие. Хотел добиться хоть какой-то определённости.       — Владимир Степанович, — повторил он. — Я… Понимаете, я так больше не хочу. Вам нужно сделать выбор. Или я, или Котов, — нельзя было сказать, что Сорокин был в восторге от своей фразы, но другой не нашлось. Ходить вокруг да около он был больше не намерен, просто бы не выдержал.       Философ застыл. Сначала он просто какое-то время осмысливал сказанное, потом отложил книгу и сел, и только после этого глянул на Сорокина.       — Ты понимаешь, что роешь сам себе яму?       — Да, — просто кивнул Кирилл. — Но…— он замялся и пустил в ход последний, подлый, но действенный, как ему казалось, ход. — Если вы не останетесь со мной и не расстанетесь с Котовым, то я расскажу про вас.       В чертах лица Сорокина проснулось то самое острое чувство то ли злости, то ли упрямства, то ли всего вместе взятого. Но именно это выражение имел счастье наблюдать преподаватель несколько недель назад в кафе, когда Кирилл только признавался ему в любви.       — Он вас не ценит. Я уверен, что Котов даже не слишком переживать будет, если вы расстанетесь. Ему же всё равно!       — Послушай, Кирилл, — Мироненко только вздохнул. — Я не намерен обсуждать это. Мне казалось, что мы договорились.       — Так и было. Но я не могу так больше, — Сорокин умоляюще глянул на философа. — Оставайтесь со мной или я, правда, расскажу.       Парень не шутил. Он был готов пойти на этот отчаянный шаг. Он хотел испортить Никите жизнь, хотел, чтобы тот чувствовал в этом университете, где, казалось, его любили все, не в своей тарелке. Чтобы ему было стыдно, чтобы он потерял хоть толику своей уверенности. И Кирилл был совершенно уверен, что мало кто из знакомых Котова отнесётся к его ориентации спокойно. Вредить философу он не собирался, но вот рассказать про его любовника спокойно мог, не испытывая особых мук совести. Никита доставил и так слишком много душевных терзаний Сорокину в последние месяцы, так почему бы не отплатить ему той же монетой, забирая популярность, которой Никита так дорожил?       Владимир Степанович ничего слушать не хотел. Это было глупо со стороны Кирилла, как ему казалось. И так понятно, кого он выберет. Но угроза парня не могла не действовать. Репутацией Котова он дорожил, оберегал парня от домыслов публики и внушал ему, что афишировать свои наклонности не стоит. Тот неожиданно слушался, и не пытался возражать.       Мироненко подошёл к Кириллу и положил руки ему на плечи, проводя по ним ладонями, чуть сжимая:       — Не думаю, что это будет действенным способом. Ты же знаешь Никиту, — мужчина наклонился и провёл губами по шее парня, решая использовать всё то же средство, чтобы отвлечь его от плохих мыслей и необдуманных действий. Тот слегка вздрогнул, но не сдался.       — Не знаю я Котова. Не знаю и не хочу знать, — отрезал он.       — Так тебе и не надо, — усмехнулся преподаватель куда-то между плечом и шеей студента. Он и сам не совсем понимал, почему так отчаянно пытался удержать Кирилла, к которому не испытывал никаких особенных чувств, кроме какого-то покровительства. Ну, было что-то в этом парне такое, что его хотелось оберегать и помогать, с ним не хотелось прощаться. Даже не так. Не хотелось лишаться этой теплоты, которую он дарил, казалось бы совершенно безвозмездно.       Раздевать Сорокина было привычно. Сначала быстро расстёгивались пуговицы рубашки, потом эта самая рубашка соскальзывала на пол, слышалось шуршание ширинки и тихий шелест спадающих на пол брюк, из которых парня буквально вытаскивали, оставляя их тоже лежать на полу.       Целовать тонкую, почти болезненно бледную шею Кирилла было до невозможности приятно. Мироненко никогда не оставлял следов на парне, потому что с ним хотелось всегда быть не страстным и каким-то звериным, а нежным и ласкающим, предугадывающим всё, чего он хочет и выполнять это. С Котовым было всё иначе: они брали друг друга, отдавались друг другу и потом сваливались на постель в бессилии, тяжело дыша и едва ли не проваливаясь в небытие от нахлестывающих чувств во время оргазма.       Когда Владимир Степанович опустил уже обнажённого Сорокина, тихо млеющего от прикосновений и не в силах им сопротивляться, на диван, нависая над ним, он только краем уха услышал посторонний звук, но решил, что это снова Лорд скребётся в закрытую дверь кухни. И только когда услышал крайне знакомый голос со смешливыми нотками, оторвался от уже сорвано дышащего Кирилла.       — О, мальчик, ты чего здесь отсиживаешься?       Пёс, которого выпустили из кухни, помчался в гостиную, а за ним туда направились и размеренные шаги. Мироненко не успел вовремя среагировать, он вообще пребывал в шоке. Котов не должен был сегодня приходить — он ясно сказал, что в преддверие завтрашнего дня рождения, проведёт вечер с друзьями, чтобы сам праздник провести с любовником. И менял подобные планы Никита крайне неохотно.       Сначала, когда Никита только вошёл в комнату, он не сразу заметил замершую пару на диване. Сорокин тоже уже успел вынырнуть из неги, и теперь вообще испуганно вжался в обивку, словно старался с ней слиться, что, конечно, ему не удавалось вовсе. Котов же тоже в свою очередь замер, заметив любовников. В комнате повисло напряжённое молчание, нарушаемое только лёгким поскуливанием Лорда, нашедшего свою игрушку под шкафом, но не в силах её достать, шаркающим лапами по полу в бесполезных попытках.       — Никита…— первым очнулся философ, вскакивая с дивана. За ним сразу же встал Кирилл, не отводя взгляда от словно окаменевшего лица Котова.       — Как интересно, — протянул Никита, отмирая. В голосе слышалось столько яда и ехидства, что их даже скрывать было бесполезно, да и парень не заморачивался подобными вещами. — Что же вы остановились?       — Никита, — преподаватель сделал шаг к любовнику, но тот на него так посмотрел, что мужчина решил не приближаться ради собственной безопасности. Настолько холодных глаз у Котова он ещё не видел. Впрочем, на что он надеялся? Что всегда сможет сидеть на двух стульях? Эта ситуация рано или поздно должна была произойти, потому что он, Мироненко, заигрался. И мужчина полностью понимал это. И свою вину осознавал, но вот как объяснить всё Котову не представлял, хотя стоило подумать об этом раньше.       — Да?— Никита даже откликнулся на неуверенный зов философа, растягивая губы в неприятной ухмылке. — Что-то хотите сказать, Владимир Степанович?       В его голове было совершенно пусто. В ней совершенно не укладывалось произошедшее. Никита и подумать не мог, что ему могли изменить. Не потому что он такой замечательный и самодостаточный, но и это не исключалось, а потому что такой подлости парень не ожидал. Всё что угодно, но только не измену.       И сразу в голову полезли воспоминания о некой отстранённости Мироненко, о его нежелании заниматься сексом некоторыми вечерами, его задумчивые взгляды и лёгкие зависания где-то в своих мыслях. И если раньше Котов видел это, но лезть не хотел, потому что уважал личное пространство, то теперь понимание всего обрушилось на него с такой силой, что хоть стой, хоть падай от мощной волны неожиданных сведений.       — Ты сам виноват, — неожиданно подал голос Кирилл, который уже успел залезть в свои брюки. — Ты слишком много уделяешь времени себе, и совсем не оглядываешься на других. Ты хоть раз думал о том, что испытывает Владимир Степанович, полностью прогибаясь под тебя и твой ритм? Ты хоть…       — Кирилл, — Мироненко попытался прервать парня, но того понесло.       — Ты всё время где-то развлекаешься, я уверен, что ты приходишь только для того, чтобы потрахаться и поспать. Ну, и ещё, чтобы получить готовый завтрак. Ты же его не любишь!— Сорокин чувствовал, что срывается в истерические нотки, но ничего не мог с собой поделать. Его трясло, будто при лихорадке и парень понимал, что вот-вот малодушно разрыдается, но, тем не менее, продолжал. — Если бы ты его любил, то не вёл бы себя так. Ты бы сказал ему об этом, а не мучил своим присутствием ни Владимира Степановича, ни меня. Кто тебе даёт такое право?! Ты же даже не знаешь, какой цвет у него любимый, что он любит на завтрак и как ему не хватает ясности в ваших отношениях. Да и нет у вас никаких отношения, просто секс, не более. Я намного лучше, понимаю его, я больше подхожу для роли настоящего любовника. Ты совсем не заслуживаешь такого отношения к себе!       Кирилл замолчал, но продолжал трястись в беззвучных рыданиях. Он говорил то, что думал. Не совсем связно, но сейчас он не мог логично мыслить. Наконец-то, ему выдался шанс высказаться так, как он всегда считал, но не имел возможности этого сделать. И теперь, когда он представился и парень им воспользовался, лучше не стало, потому что в полной тишине комнаты, где даже Лорд замер, будто наблюдая за слишком уж взбудораженными людьми, слышались только его сдавленные всхлипы и тяжёлое дыхание, не нарушаемое больше ни единым звуком.       — Синий, — внезапно вымолвил Никита.       — Что?— рефлекторно переспросил Сорокин.       — Его любимый цвет синий. А на завтрак он любит тосты с вишневым вареньем. И в кофе две ложки сахара. Бумажник всегда оставляет на тумбочке возле кровати, не любит мятную жвачку и гавайские рубашки. Смотрит ток-шоу, но всегда выключает, когда в квартире не один. В сексе предпочитает быть сверху. Всегда, без исключений, — взгляд тёмно-зелёных глаз Котова потяжелел ещё сильнее. Он глянул на Кирилла и произнёс ещё тише, но угрожающе. — Свали отсюда для своего же блага.       И первокурсник внезапно послушался. Потому что не послушаться этого тяжёлого голоса было невозможно. Никита не выглядел злым, больше даже спокойным, но что-то неуловимое было в его чертах. Такое, что заставляло беспрекословно исполнять его приказы и выскользнуть из квартиры, даже не застегнув рубашки.       Только в подъезде, сбежав на первый этаж, Сорокин позволил себе остановиться, прижаться к стене и тяжело задышать, ловя себя на мысли, что сердце бьётся будто через раз, а он всё ещё заходится сдавленными рыданиями. Он не был виноват, что влюбился в Мироненко, он не был виноват в том, что тот с ним спал, изменяя Котову, он не был виноват, что мужчина не мог остановиться вовремя. Он был виноват только в том, что не смог понять раньше, что философ не сможет никогда уйти добровольно от Никиты, который словно магнитом к себе тянул. И что, пока Котов существует в жизни Владимира Степановича, Кирилл проигрывает по всем параметрам. И что с этим он поделать ничего не мог, потому что он всего лишь влюблённый мальчик, который и из подросткового возраста толком не вышел, а уже туда же, в отношения, полез, вредя себе, своему любимому человеку и его любовнику. И осознание того, что он, Сорокин, тут как раз третий лишний доводило до капитальной истерики, в которой он продолжал биться ещё долго, забившись в угол подъезда в так и не застёгнутой рубашке, оглушая весь подъезд сдавленными рыданиями.       А квартире Мироненко тем временем продолжала царить гнетущая тишина. Философ не знал, как лучше оправдаться, да и понимал, что оправдываться было глупо — он был виноват до мозга костей и право на прощение не имел. Но вот мрачный, чересчур тяжёлый взгляд с нездоровым блеском Котова ему не нравился совершенно.       — Трахаться хотелось, да?— в голосе Никиты не было ни намёка на сарказм, впрочем, и серьёзности там не наблюдалось. Только злость и лишь едва заметная толика привычной язвительности. — Так попросил бы меня. Или он получше будет? Неопытные мальчики тебя заводят, верно?       — Никита…— Преподаватель попытался вставить слово, но парень не дал ему продолжить.       — Давно ведь спите, да?— он требовал ответов. Вопросы были риторические, Котов словно сам себе их задавал и тут же мысленно отвечал, видя реакции Владимира Степановича. — Наверняка, он в восторге был? Да и ты. Тебе ведь именно этого не хватало? Можешь не отвечать.       Повернувшись на пятках, парень пошёл в спальню. Повинуясь инстинктам Мироненко двинулся за ним, мечтая только об одном, чтобы Никита не начал собирать свои вещи, потому что тогда бы у него не было даже возможности объясниться.       — Он говорил, что расскажет всем, что ты гей, если я не буду спать с ним.       Это было подло. Очень подло по отношению и к Кириллу, и к Никите, но другого ничего сейчас преподаватель придумать не мог. Ему хотелось остановить Котова всеми способами, он мысленно уже десять раз себя проклял, но надежды, что всё образуется не оставлял.       — И что?— парень медленно повернулся и поднял брови. — Какая разница? Разве это повод?       — Я не хотел, чтобы ты испытывал неудобства...       — Да что ты?!— Котов даже коротко рассмеялся. — То есть мне сейчас чертовски удобно, да? Никто не думает, что я гей, зато я знаю, что мой якобы любовник трахает какого-то зануду-шантажиста? Просто тащусь от удобств.       Нервы парня сдавали, он это чувствовал, хоть и пытался себя изо всех сил сдерживать, но у него не получалось. Голос срывался, а руки тряслись, словно он беспробудно пил несколько недель.       — Ты всё не так понимаешь, — снова попытался возразить Владимир Степанович, но Никита его перебил.       — Ложись, — он кивнул на кровать.       — Зачем?— удивлённо раскрыл глаза мужчина.       — Ты же трахаться хотел. Неудовлетворение, наверное, мучает. Ложись, я сказал. Трахнемся, — Котов говорил отрывисто, потому что дыхание срывалось от злости и выдавать этого он пока не собирался, прикладывая просто львиные усилия для этого.       Мироненко отвечал любовнику удивлённым взглядом, не понимая, что тот от него хочет. Точнее, что хочет-то он понимал, но вот никак не мог взять в толк, какие цели преследовал парень. И всё же, чуть поколебавшись, лёг на кровать, напряжённо выдыхая и внимательно следя за действиями Никиты.       Парень двигался по комнате мерными шагами, не смотря на Владимира Степановича. Он достал откуда-то из своей сумки, которая всё это время висела у него на плече наручники и подошёл к мужчине.       — Сделаешь мне подарок на день рождения? Уже за полночь, так что он наступил. Не будет трудно? Или всё же пойдёшь догонишь Сорокина? Он, наверное, не любит экспериментировать, да?       Если бы не последняя фраза, философ бы в жизни не согласился на наручники. Ещё в недавнем прошлом он бы и сам не прочь был приковать Котова к кровати, доводя того до изнеможения, но ограничивать свою свободу действий — нет уже, увольте. Сейчас он сделал бы даже это, чтобы Никита перестал на него смотреть таким взглядом — равнодушие, презрение и злость вперемешку были страшны в обычно озорных знакомых глазах. Поэтому он только поднял руки, позволяя себя приковать к резной спинке кровати и раздеть.       Котов продолжал вести себя так, словно находился в очереди в банке. Он сам медленно разделся, сбрасывая на пол сумку, следом за ней футболку, джинсы и бельё, а потом умостился сверху мужчины, так и не сказав ни слова.       Его ладонь легко огладила обнажённый бок Мироненко, скользнула на бёдра и тут же к паху, стремительно разводя ноги и устраиваясь между ними. Пальцы тут же прикоснулись к анусу философа, что тот вздрогнул всем телом и цепь наручников звонко соприкоснулась с одной из перекладин кровати.       — Не смей, — прошипел он.       — Или что?— Никита склонил голову набок, кривя губы в усмешке. — У меня день рождения. И пусть это будет подарком. Тебе понравится… Наверное.       Нет, преподавателю это не нравилось. Он не хотел быть трахнутым любовником, который даже поцеловать его не желает, он не хотел быть трахнутым после того, как изменил, он вообще не хотел быть трахнутым. Это было против его принципов, против позиции в сексе, выбранной раз и навсегда, против всей его сущности и он начал рьяно сопротивляться любым действиям Никиты, взбрыкивая и извиваясь под ним, но наручники сковывали движения и Владимир Степанович прошипел сквозь зубы:       — Гребаный ты ублюдок, Котов. Даже не думай.       Никита глянул на философа сверху вниз абсолютно равнодушно и поднял его ноги выше, разводя ещё шире, чтобы пристроиться удобнее. То, что он был сверху, а Мироненко прикован к кровати давали парню неоспоримые преимущества. Он был действительно зол и почти не отдавал отчёт в своих действиях, но точно знал, что хотел сделать преподавателю так же больно, как сделали ему. И пока он знал только один способ. И дело было не в физической боли, хотя и в ней тоже, потому что Котов даже не постарался для того, чтобы подготовить преподавателя к вторжению в его тело, а в том, что Владимир Степанович никогда не давал никому трахнуть его самого, когда сам спал со всеми направо и налево. Котов точно знал, что такое переворачивание в сексуальной жизни партнёра, убеждённого в своих принципах и стоящего до последнего на своём, стоит мужчине огромную часть уважения к самому себе, гордости и чувства собственного достоинства, которые терялись сейчас на фоне толчков и шумного дыхания обоих. А это было неоспоримо больно. Намного больнее, чем вторжение в нерастянутые мышцы.       Никита двигался быстро. Если бы была другая ситуация, он бы никогда в жизни так не поступил, потому что, несмотря ни на что, он привык считаться с чужими интересами, чувствами и желаниями. Но не сейчас.       Кончил Котов довольно быстро, Мироненко же не был даже возбуждён. Никита и не пытался этого сделать. Для него был важен сам факт того, что _он_ поимел философа. Он. Первым. Поимел. Его. И плевать, что совершенно в дикой ситуации. И плевать, что это было совершенно глупой местью, но приносящей абсолютно извращённое удовлетворение.       Оделся Никита тоже быстро. Он не стал заморачиваться вопросами о самочувствии Мироненко. Лишь отстегнул его руки и молча вышел из комнаты. Только когда он закрыл входную дверь, оставив предварительно ключи на тумбочке в коридоре, лёгшие на неё с лёгким звоном, показавшимся просто оглушительным в мёртвой тишине квартире, где даже спящий на диване в гостиной Лорд не подавал признаков жизни, парень тяжело вздохнул, достал сигареты из сумки и закурил.       Курил он долго, прислонившись к знакомой входной двери и смотря в пространство впереди себя, не понимая, как вообще могла произойти подобная ситуация. У них же было всё хорошо. Им действительно было хорошо друг с другом. Тогда почему Мироненко опустился до измены? Почему он сам поступил настолько низко, что, считай, изнасиловал своего любовника ? Это не поддавалось никакому адекватному объяснению.       — С днём рождения, Котов, — невесело усмехнулся парень, туша сигарету о стену, и кидая бычок куда-то в сторону угла подъезда. Искать баночку для окурков было сейчас совершенно невозможным действием.       Спускаясь по лестнице бегом, Никита поймал себя лишь на одной мысли бродившей в его совершенно пустой голове — он абсолютно точно ненавидел Мироненко Владимира Степановича. Хотя бы только за факт его существования.       Философ же вообще ни о чём не думал, лёжа на кровати и даже не делая попытки встать, чтобы пойти в душ. Мужчина смотрел бездумно в потолок, рассматривая его настолько досконально, будто бы до этого ни разу не видел. Его цепляло не то, что с ним сделал Котов, а то, что это сделал именно сам Котов — человек, которого Владимир Степанович любил больше всего на свете. А с другой стороны… Действительно ли любил? Если да, то зачем тогда нужен был Кирилл? Бесспорно красивый, ласковый и влюблённый, но, будь любовь самая настоящая, разве понадобился тогда кто-то ещё? У Мироненко был не тот возраст, когда человека тянуло к приключениям, он это пережил в ранней молодости. Но… Тогда что? Что он чувствовал к Никите? Именно, «чувствовал». В прошедшем времени. Потому что сейчас преподаватель был зол на Котова. Потому что тот не имел право на всё то, что он сделал, даже с условием того, что сам Мироненко был не прав и виноват, но это ещё не значит, что его можно насиловать, пристегнув наручниками к кровати…       Владимир Степанович не знал, появлялся ли Котов в университете, но на оставшиеся две лекции логики парень не явился. Впрочем, мужчина не огорчился. Он не ждал его и на экзамене, да и вообще надеялся, что Никита решит сдавать другому преподавателю. Но в день экзамена, когда большая часть потока уже корпела в тишине аудитории над своими партами, записывая ответы на бумагу, дверь отворилась также резко, как почти год назад и в аудитории появился никто иной, как сам Котов. Правда, выглядел он не так жизнерадостно, как в погожий день сентября. Вообще-то парень выглядел весьма бледновато, поэтому под глазами слишком явственно выделялись синяки, явно от недосыпа, а и вообще его слегка покачивало при ходьбе. Конечно, можно было подумать, что на экзамен Никита явился прямиком из какого-нибудь клуба, но вот что-то подсказывало Мироненко, что это совсем не так.       Котов подошёл к столу преподавателя и сел за стол, куда пока ещё никто из отвечающих не решился сесть. Философ чуть приподнял брови, не совсем понимая действия ещё недавнего любовника. Мужчина даже забыл возмутиться на извечную тему опозданий, настолько Котов выглядел непривычным.       — Что-то хотите сказать, Котов?— ровным голосом поинтересовался Владимир Степанович.       Он старался никак не выдать своего неприятия человеку, которого, казалось, любил до того, что сейчас просто ненавидел за недавние действия, и, надо отдать должное, у преподавателя это получалось.       — Я буду сразу отвечать, — в тишине аудитории голос Никиты раздался, как гром среди ясного неба. Студенты сразу же зашумели, отмечая непривычное поведение однокурсника, но через пару секунд умолкли, увлекаясь дальнейшим развитием событий.       — Вы ещё не взяли билет, чтобы быть таким уверенным в своих знаниях, Котов, — серые глаза философа сощурились, когда он не слишком уж дружелюбно глянул на молодого человека.       Тот ответил ему тем же взглядом с примесью упрямства. Потом взял один из разложенных на столе прямоугольников наугад и зачитал:       — Фигуры и модусы категорического силлогизма, — зачитал Никита первый вопрос и повторил. — Я буду отвечать сразу.       — Хорошо, — Мироненко осталось только кивнуть, соглашаясь с неожиданным решением не самого успешного студента.       И тут уже в открытую стал слушать весь курс, потому что настолько хорошо, чётко и ясно излагал свои мысли Никита только на английском, который он знал лучше всех не только в группе, но и во всём потоке. Таких же знаний и раскрытых ответов по логике от него никто не ожидал. Владимир Степанович тоже смотрел с нескрываемым удивлением. И это тот парень, который ещё пару недель назад ныл, что он ничего не может выучить? Право, смешно. Котов отвечал настолько хорошо, что даже философ, хотевший из чувства несформировавшийся мести, придраться хоть к чему-то, не смог этого сделать.       Нет, он попытался. Задал несколько вопросов по первой части билета, потом по второй. Но Никита действительно отвечал правильно, лишь один раз запнувшись, но почти сразу же исправившись. Правда, преподаватель тоже не сдавался, пользуясь своими полномочиями и заваливая парня дальше уже теми вопросами, которые он никак не мог выучить, так как в курс они не входили. Конечно, Котов залажал их, но ставить что-то ниже четвёрки было слишком несправедливо, несмотря ни на что.       — Всё, Котов?— в конце спросил Владимир Степанович.       Никита молчал некоторое время, глядя на мужчину совсем не так, как стоило смотреть студенту после сдачи экзамена. Взгляд парня был совершенно другим: долгим, тяжёлым, мрачным и каким-то обречённым, что совсем не вязалось с его образом.       — Всё.       И почему-то оба подумали, что речь идёт совсем не об экзамене. И даже не об ответах на вопросы. Совершенно о другом, что никогда не повторится и никогда вообще не должно было начинаться, и закончилось абсолютно логично, потому что рано или поздно должно было закончиться. Потому что всё это с самого начало было абсурдно и неправильно. И Мироненко был прав тогда, говорил, что так нельзя.       Действительно было нельзя. И, возможно, потом каждый из них порадуется, что вся эта эпопея длиною в небольшую жизнь закончилась именно так — жизненно, реалистично и без каких-то примесей романтических фильмов со стандартным хэппи эндом. Но пока оба предпочитали не думать об этом, оставив размышления на потом, потому что сейчас они были совершенно лишними и ненужными, заставляющими чувствовать то, как внутри обрывается какая-то слишком важная ниточка, без которой жить можно, но сложно. И не хочется.       — Ах да, — Котов уже почти вышел из аудитории, как вернулся, озаряясь широченной улыбкой, которую было видеть гораздо привычнее, чем серьёзное выражение на его лице. Парень обвёл взглядом однокурсников, которые подняли голову на очередной шум и с лёгким удивлением смотрели на него. — Я гей, — просто сказал Никита, чуть поворачивая голову в сторону, чтобы увидеть реакцию Мироненко. — Да, мне нравится спать с мужчинами. И я не шучу. Всем ни пуха.       Хлопок двери, известивший об уходе Никиты, раздавшийся в мёртвой тишине помещения, был просто оглушительным. Студенты, да и сам преподаватель сидели в лёгком шоке от услышанного. И больше не от самого факта, что парень, с которым они учатся «неправильной» ориентации, а от того, когда и где было совершено это признание.       Очнулись все только после того, как у Костиной с парты скатился карандаш, стукнувшись о пол и прокатившийся дальше по лестнице вниз. Правда, Аня за ним подниматься не стала. Она просто сморгнула и подняла руку:       — Можно я приду на пересдачу?       Владимир Степанович неопределённо махнул рукой, словно отмахиваясь, потому что сам не мог отойти от шока, что так просто в чём-то почти аморальном мог признаться только Котов. Анечка выбежала из кабинета, а одновременно с этим мужчина, чуть усмехнувшись, подумал, что Никита никогда не изменится.       Костина нашла Никиту в студенческом парке. Он лежал на скамейке и курил. Девушка аккуратно присела рядом и в ненавязчивом движении погладила парня по волосам.       — Я подозревала.       — Что?       — Я подозревала, что ты гей, — послушно повторила Аня, утягивая голову Котова себе на колени, и стала перебирать отросшие волосы. — Ни одна девушка не оставит такие засосы. Если только девушка-пылесос, но они не в твоём вкусе, верно?— она чуть дёрнула коленями, чтобы парень перестал так удивлённо смотреть на неё, и улыбнулась.       Никита сморгнул и улыбнулся, благодарно посмотрев на однокурсницу. Ему требовалось сейчас присутствие кого-нибудь рядом, но попросить об этом было не в его привычках. Да и как попросишь, после такого сенсационного признания? Костина словно мысли его читала:       — Ты думаешь, к тебе станут относиться иначе?       — Не знаю, — передёрнул плечами Никита. — Мне всё равно.       — Хоть мне не ври, — Анечка снова хмыкнула, потом дотронулась пальцами до складки между бровей, разглаживая её и, пользуясь молчанием Котова, продолжила. — Всем всё равно. Тебя любят не за то, что ты с кем-то спишь, свечку никто не держит.       Парень промолчал. Слишком просто тогда всё получалось, уж он-то в такое счастливое стечения обстоятельств теперь точно не верил. Но и возразить ему было нечего. Он вообще признался стихийно, выдумав это на ходу, чтобы доказать в каком-то детском порыве Мироненко, что ему действительно плевать, что о нём думают. По крайне мере, внешне. А там уже углубляться в психологию позже, когда злость уляжется.       — Неужели, мы вас нашли!— почти из кустов появились Женя и Лёшка с их же курса. — Вы забыли, что после экзамена мы едем к Костиной, которая, между прочим, не отвечает на звонки!       — Ну, прости!— Аня закатила глаза. — Я провожу сеансы психотерапии. Надо же на ком-то практиковаться.       — Так и быть, прощаю, — Леха хохотнул и стащил Котова с колен однокурсницы, — Хватит валяться на женских ногах, если они тебя не привлекают. Уступи место ближнему.       — Да пошёл ты, — Никита не сдержал улыбки, отпихивая слишком уж активного после экзамена друга.       — Ладно, пойдёмте уже, — Женя посмотрел на часы. — Иначе, нас съедят за опоздание.       — Начальство не опаздывает, начальство задерживается, — важно проговорила Аня, прошествовав вперёд.       — Эй, Котов, — Лёшка не отставал. — Обещай мне только одно. Не приставай ко мне, даже по пьяни.       — Ты не в моём вкусе, — в тон ему ответил Никита, улыбнувшись.       Всё-таки как бы там ни было, а друзья у него всегда были и есть, и им действительно неважно, с кем он спит. А вот Сорокин, стоявший не так далеко от места, где только что прошли шумные третьекурсники, в полном одиночестве, если не считать несколько толстых учебников, думал о том, что жизнь совершенно несправедлива, потому что не может одним доставаться всё, а другим ничего. Это неправильно.