Ночь. Улица. Фонарь.

Безумству храбрых поём мы песню. Но в отсутствие зрителей храбрым приходится петь песню самим себе. Чем, скорее всего, он и занимался, идя по железнодорожным путям. Электрички уже не ходили, маршрутки, такси и прочие обходные пути благополучно нашли пристанище в самом дальнем уголке его сознания. Посёлки окрашивали небо в тёмно-коричневый с рыжими прожилками цвет. Пятна света, вырывавшиеся из окон маленьких домиков, покидали землю и устремлялись наверх, к облакам, отражаясь в них тёплыми оттенками. Сквозь переливы виднелись звёзды. Рваный рюкзак за спиной, безумная кучерявая прическа, кофейная настойка в фляжке рядом с сердцем. Голова полна идей, одна из которых как раз заставляет его длинные худощавые ноги двигаться в ровном темпе. Ночь и почти сорок километров сквозь летнюю темноту, прелые запахи придорожья, песок. Трава, щекочущая лодыжки и мелкий гравий, забивающийся в промежутки между пальцев сквозь сандалии. Красная и немного подмёрзшая от ночной свежести роза за пазухой, ожидающая своего адресата, точнее, адресатку. В животе одиноко свернулся колючий ёжик пряного доширака, прильнув к стакану чая из общажной столовой. Посверкивали лампочки метеоритных потоков, чинно спускающихся на метёлки сосен и меркнущих от редких фонарей на ближайшем шоссе. Где-то рокотал трактор. Дону представлялось, что эти километры он мог и пролететь на каком-нибудь планере. Можно было бы спаять крепкий шлем на голову, пару страховочных обвязок и термос для горячего глинтвейна. Однако в реальности во внутреннем кармане рюкзака лежала парочка холодных бутербродов с ветчиной и сыром, а в боковом отделении ютилась железная инженерная линейка, служившая (в случае чего) "вечерним ножом", теоретически способным спасти его жизнь от гопников и инопланетян, а ум и гордость - как от отсутствия средств измерения, так и посредством помощи гражданам в критических ЧП и на парах по математике. Метры тянулись извилистыми лабиринтами и влажными деревянными рейками под ногами. Где-то там, в конечной точке его логистического потока по доставке розы, в соседнем городе, на одной из центральных улиц, в блочном пятиэтажном доме с коричневой крышей, в маленькой, но чистой квартире, на красном диване, рядом со шкафом, спала, вцепившись в подушку, девушка, ещё не подозревавшая, что к ней по железной дороге движется неукротимая бесшабашная сила, намеревавшаяся разбудить её звонком домофона, вручить розу, не обратив особого внимания на её гневные ворчания, на цыпочках пробраться на кухню, стибрить десяток остывших пельменей, набить щёки и с довольным видом (с чёрными от грязи и копоти ногами) завалиться спать в её шкаф, завернувшись целиком в синий спальный мешок. Оставшегося до утра времени как раз бы хватило, чтобы увидеть полтора фантасмагорических сна, почистить торопливо зубы, стянуть остальные пельмени из холодильника и так же внезапно, с первыми лучами солнца и немытыми ногами, вступить в рассветный пригород, направляясь к ближайшей автобусной остановке и ища в карманах рваных джинсов мелочь на проезд. Да если бы и не нашлось мелочи - всё равно получилось бы как-нибудь доехать. А девушка бы сидела на кухне, прихлёбывала молоко, рассеянно стирая капли бумажной салфеткой со столешницы, и смотрела бы на розу, в которой застрял десяток хлебных крошек от бутербродов, пряно пахнущую, кроме основного аромата, бензином и ночной свежестью. Дон Кихот зевал и смотрел на небо, не особо смотря под ноги, которые самостоятельно отдельно от него нащупывали верный путь через густые ночные заросли. Колючки чертополоха цеплялись за джинсовые отвороты. Где-то поблизости квакала лягушка. Мир был полон загадок.