Мама, ты ли это?!

Tried to walk together But the night was growing dark. Thought you were beside me But I reached and you were gone.(c) Red – Hymn of the Wissing.

– Мама, – тихо шепчет Кили, поднимая на нее затуманенные болью глаза. Губы его слегка искривились, и на мгновение Дис увидела перед собой совсем юного гнома, который, расшибив коленку в ходе своих же шалостей, со слезами на щеках прибегал к матери, ища у нее утешения. Мелькнуло – и сгинуло, и вновь перед ней, неловко запрокинув темноволосую голову, лежит молодой воин, старательно растягивающий губы в едва заметной, такой любимой улыбке, стараясь ее подбодрить. – Ты только не плачь, – тихо шелестит с другого бока Фили, прижимаясь к ногам стоящей на коленях матери. Светлые глаза почти совсем выцвели от боли, но бледная тень задорной усмешки все еще блуждает по ставшему пепельным лицу старшего сына. – Не буду, – тихо, напевно и ласково звучит такой родной и теплый голос, разгоняя невыносимую, грызущую боль, и душа словно звенит, освобождаясь от оков израненного тела. – Мы ведь еще встретимся… Ее улыбка озаряет сгустившийся мрак, и сыновья свободно и легко улыбаются ей в ответ; лица их застывают, и братья выдыхают одновременно, затихая в родных объятиях. – Прости, – утыкается брат лбом в ее плечо, и она осторожно обнимает Торина. Дыхание из его груди рвется с хрипами, изо рта струиться кровь, а глаза, пронзительно-синие, уже видящие то, что недоступно живым, глядят чуть виновато. – Я здесь, с тобой, – она гладит его по слипшимся от пота и крови темным волосам, стараясь облегчить боль. Брат слабо касается лица сестры непослушными пальцами, положив голову ей на колени, и замирает, жизнь уходит из глаз небесной синевы, они пустеют, становясь похожими на драгоценные камни… Только сейчас она позволяет боли, наполняющей измученную душу, вырваться на волю, струясь прозрачной влагой по покрытым пылью и засохшей кровью щекам. Стараясь сдержать стон, она склоняется над своими любимыми, чувствуя, как толчками вместе с кровью уходит жизнь из рваной раны на боку, нанесенной кривым орочьим ятаганом. И молча закрывает глаза, когда душа радостно рвется навстречу восходящему солнцу. Туда, где ее уже ждут. Не будет радости на лицах суровых воинов; не будут искристо смеяться дети, бросая к ногам победителей лепестки цветов… Светлая, глубокая печаль туманным плащом накрывает гулкие переходы Одинокой Горы, просачивается в черствые сердца, ласково обнимает бойцов за натруженные плечи. И глаза, обращенные на четыре гробницы, полнятся слезами, и боль от потери рвет ожесточившиеся души, заставляя сжиматься кулаки. Мрамор, холодный и равнодушный, чуть мерцает под лучами заходящего солнца, попадающими в темное помещение через желоба, прорубленные умельцами в монолитной скале. Мрамор, навсегда скрывший под собой величественный и мудрый взгляд Короля-Под-Горой; шальные и задорные улыбки братьев, их смех, лучом света озаряющий близко подобравшуюся тьму; и мягкое мерцание любящих, глубоких синих глаз женщины, отдавшей себя им всю, без остатка, сгоревшей, словно свеча, рядом с теми, кто был ей дороже жизни. – Мама, а когда мы увидим папу? – Не скоро, малыш, прости. Не скоро. Но обязательно увидим.