Сыграй со мной

Пьер никак не мог понять, где именно находится. Это место не было знакомо ему даже на пять процентов, не говоря уже о том, чтобы сразу же понять, куда его занесла нелёгкая. Одно он мог сказать точно: в данный момент он не дома. И даже не у очередной подружки, поскольку рядом никого не наблюдалось. Он чувствовал себя так, словно попал в открытый космос, ничего не чувствует, кроме невесомости, ничего не может увидеть, кроме черноты. Он не придумал ничего лучше, чем зажмуриться сильнее, чем прежде. Вряд ли подобный трюк мог оказать внушительное влияние на его ситуацию, моментально разложив всё по полочкам. «Спокойствие, только спокойствие», – подумал он и осторожно открыл глаза. Сначала один, за ним – второй. Ничего, кроме черноты не увидел. Разве что понял одну вещь. Вопреки своим ощущениям он находится не в горизонтальном, а в вертикальном положении. И самое удивительное – не висит в воздухе, а уверенно стоит на полу. Новые знания ничего не прояснили, только сильнее запутали, поскольку теперь Джастис вообще не знал, как одно приплюсовать к другому. Первоначальные ощущения никуда не исчезли, они продолжали преследовать по пятам. Он по-прежнему чувствовал себя так, словно его подвесили в воздухе, и выбраться из этого состояния никак не получится. Пьер прислушался, пытаясь обнаружить присутствие хотя бы какого-нибудь человека, с которым можно заговорить и попытаться внести ясность в сложившуюся ситуацию. В тишине раздались какие-то звуки, отдалённо походившие на стук каблуков, но вскоре он стих. Джастис даже не успел набраться храбрости и обратиться к человеку, что прогуливался где-то поблизости. Единственное, что Пьер для себя уяснил: он находится в здании, в какой-то зале, а не на улице. Странно, учитывая порывы ветра, что обдували его постоянно, заставляя обнимать себя в попытке согреться. Разумеется, эти манипуляции помогали слабо, точнее, не помогали совсем. Джастис чувствовал, что замерзает, хотя вокруг него пространство оставалось чёрным, никаких, даже малейших намёков на снег не прослеживалось. Картина перед глазами так стремительно менялась, что Пьер даже отреагировать никак не мог. Разве что в очередной раз зажмурился, а, когда открыл глаза, увидел тусклое свечение, озарявшее, как он и предположил ранее, залу. Но это был не привычный для глаз свет лампочки, а огоньки свечей, стоявших в тяжёлых подсвечниках на столе, накрытом роскошной скатертью. За столом сидела богато одетая девушка. Она сложила руки на коленях, на столе перед ней валялась маска, вроде той, что принято надевать на карнавальных шествиях. До ушей Джастиса долетели слова, произносимые мужским голосом. Он повернул голову немного в сторону и увидел мужчину. Его тёмно-русые волосы были собраны в хвост и завязаны лентой, но не так, как раньше, у Логана, а прямо на затылке. Внешне этот мужчина, да и женщина тоже, не были знакомы Пьеру. Ему никогда прежде не доводилось пересекаться с ними в повседневной жизни, потому даже сложно было предположить, по какой причине ему примелькалось подобное. Разговор, судя по всему, проходил на повышенных тонах, но Джастис ни слова не понял, разве что более или менее сносно определил язык, на котором общались мужчина и женщина. Итальянский. В школе Пьеру не довелось даже с основами этого языка познакомиться, потому он не пытался понять смысл произносимых слов. Старался больше внимания обратить на интонации, чтобы составить картину из этих обрывков. Мужчина продолжал повышать голос, явно вымещая на девушке своё недовольство, она молчала. Но в этом молчании не было подчинения и стремления беспрекословно выполнить чужую волю. Девушка больше походила на бунтарку, которая плевать хотела на все слова, что услышала не далее, чем пару минут назад. И точно. Она оторвалась от созерцания пола, подняла взгляд на своего собеседника. Джастису на время показалось, что красавица смотрит прямо на него, и в глазах её лучится не страсть и восторг, а ненависть, доведённая до предела. Пьер даже отшатнулся, но потом понял, что девушка смотрит вовсе не на него, а на своего собеседника. Она что-то сказала, резко и отрывисто. А потом разразилась потоком брани. Во всяком случае, Джастис думал, что это именно брань. Вряд ли можно было подобные слова принять за излишне экспрессивное объяснение в любви. Мужчина подлетел к ней, попытался обнять, но девушка умело уходила от его прикосновений, при этом лицо её исказила гримаса, вроде той, что обычно появляется на лице благообразной леди, которая видит перед собой наркомана, лежащего в луже собственной блевотины. Такое же отвращение и нежелание даже мимо проходить, не то, что разговаривать. Она прикрикнула на мужчину, а Пьеру показалось, что расстояние между ним и девушкой сократилось. Теперь он мог лучше рассмотреть скандальную особу, что Джастис незамедлительно и сделал. Глядя на девушку, он с удивлением понял, что она ещё совсем юная, лет шестнадцать или семнадцать, не больше. Глаза у неё были карие, почти чёрные, и в данный момент они метали молнии. Мужчина тоже оказался достаточно молодым, больше подходил под определение парень. На несколько лет старше девушки. Около двадцати трёх лет, может немного больше? Или меньше. Честно говоря, в определении возраста представителей своего пола Пьер ориентировался достаточно слабо. Его не интересовали подобные вещи. Парень попытался вновь вызвать девушку на разговор, но она перебила его, прикрикнув. И Джастис с удивлением понял, что парня, находившегося в зале, зовут Бертран. Имя французское, но никак не итальянское. К девушке по имени этот самый Бертран не обращался, потому её личность оставалась для Пьера загадкой. Юная красавица сжала ладони в кулаки, поджала губы. Видимо, ей не нравилось то, что она слышала. Бертран схватил маску, что всё это время валялась на столе, бросил на пол и раздавил её каблуком своей обуви. Девушка побледнела, как полотно, проследив взглядом чужие действия, а потом, не задумываясь, схватила со стола тяжелый подсвечник и запустила им в своего собеседника. Во всяком случае, Пьеру показалось, что всё так и произошло. Раздался звон битого стекла, Джастис закрылся рукой, словно опасаясь, что ему в лицо попадут осколки вместе с подсвечником, и в тот же момент проснулся. Провёл ладонью по лбу, желая удостовериться, что температуры нет. В момент возвращения из мира сновидений в мир реальности в лицо ему как будто дохнуло жаром, и это было отвратительно. Температура оказалась вполне нормальной. Пьер потянулся и включил лампу. Комнату озарило сдержанным светом. Не настолько ярко, чтобы жмуриться, не настолько темно, что даже силуэты с трудом просматриваются. Джастис приподнялся на локтях и посмотрел на противоположную стену. Ничего нового там не увидел. Портал в иные миры не открывался, никаких девушек, бегло говоривших на итальянском, больше не наблюдалось. Да и вообще... Пьер свесился с кровати, наплевав на то, что висеть головой вниз не очень-то полезное занятие. Провёл ладонью по полу, стараясь абстрагироваться от того, что видел совсем недавно в сновидениях. Не стоит принимать всё так близко к сердцу. В конце концов, сны далеко не всегда бывают вещими. Не всему, что видишь, слышишь и говоришь, можно верить. Да, последний случай – вовсе не ошибка. Иногда человек сам начинает верить в ту ложь, что слетает с его губ, убеждает самого себя и попадает в сети, как глупая муха, очутившаяся в логове паука. Пьер не хотел стать такой мухой, он не верил в судьбу, случайности и вещие сны. Не бросался же он на поиски Нарнии, ознакомившись с книгой, и не ждал письма из Хогвартса, искренне веря, что в нём таятся способности волшебника. Он всегда умел проводить черту между вымыслом и реальностью. Ему для этого не требовалось прикладывать много усилий. Достаточно было вернуться к привычному кредо, стать стопроцентным скептиком и не забивать себе мозги мыслями о том, кем могла быть та девушка из сна. И почему она приснилась именно ему? Какого хрена он стал свидетелем чьей-то жизни? Почему она и её собеседник были одеты столь странным образом? Что вообще всё это значит?! Пьер пристально смотрел на пол, словно паркет должен был вот-вот, с минуты на минуту разобрать сам себя на составные части, а под ним обнаружилась дверь, открыв которую получаешь ответы на любые вопросы. Но ничего такого, конечно, не происходило. Джастис некоторое время чертил пальцем по ковру, желая хотя бы какую-то зацепку обнаружить. Зацепок не было. Только воспоминания о девушке, метавшей канделябры с горящими свечами так метко, что ей можно было только позавидовать. На время в голову влезли воспоминания о неделе, проведённой в гостях у Логана, в загородном доме. Не общение с Эвереттом или его родственницами, а, скорее, одно происшествие, до сих пор не дававшее Пьеру покоя. Вообще-то он старался об этом не думать, придумывал оправдания и объяснения, но, чем больше времени проходило, тем меньше он сам себе верил. Он помнил девушку, танцевавшую перед его окнами. Ту самую, что звала его к себе и едва не заставила шагнуть из окна. Если бы Блэр вовремя не появился на балконе, парочка не самых приятных последствий могла стать бонусом за стремление подойти поближе к красавице, танцевавшей на фоне костра. Джастис не забыл эту девушку. После того случая ни разу её не видел, но никак не мог выпустить из памяти. А сейчас? Как теперь обстояли дела? Ныне у него появился ещё один повод для размышлений. Та самая девушка, маску которой разломал неведомый Бертран. Девушка, которая привлекла внимание Джастиса не меньше, а то и больше, чем девчонка-танцовщица. В том случае был замешан банальный интерес. Здесь же... Любовь? Вряд ли. Но, между тем, Пьер с удивлением понимал, что чем больше думает об итальянке, тем больше проникается к ней какими-то неведомыми чувствами, которых в обычной жизни никогда не испытывал. Это была не привычная для него страсть, не ненависть, смешанная с интересом, как в случае с Меган. Это было что-то большее. И почему-то болезненное, словно кто-то раз за разом методично плевал ему в душу, не думая о его чувствах, а уделяя внимание только своим переживаниям. Он попытался вспомнить всех своих любовниц. Сменил положение. Вытянулся поперёк кровати, закинув руки за голову, и принялся прогонять в памяти чужие образы. С этим проблем не было. Память на лица у Пьера была отменная, потому забыть кого-то из них не получалось. Никого, даже отдалённо похожего на девушку с маской, в череде амурных увлечений не наблюдалось. Он даже во второй раз прошёлся по списку, но всё равно никого подходящего не нашёл. Среди шатенок, конечно, особняком стояла Грейс, тут и к гадалке ходить не надо, но... Бывшая возлюбленная Вайолетта не походила девушку из сна. В сравнении с ней она была до банальности простоватой, в то время как в итальянке чувствовалась грация, порода. Она была хищной, она внушала страх, опасение. Создавалось впечатление, что такая девушка ради достижения своей цели сможет совершить любой поступок, даже тот, что сломает жизнь другому человеку. Но при этом никаких сожалений испытывать не будет. Такая вполне могла бы быть одной из представительниц семьи Медичи, стать легендарной отравительницей. Судя по тому, как девушка смотрела на этого Бертрана... До яда, подсыпанного в вино, ему оставалось не так уж много времени. Джастис вздохнул и потянулся за ноутбуком. Тот спокойно лежал на второй половине кровати, благополучно заменяя собой привлекательную девушку. Пьер снова остался в гордом одиночестве, на сей раз став инициатором разрыва. При всей своей любви к обворожительным блондинкам, общаться с тупицами он не умел и не хотел. Ему нужна была именно женственная, красивая девушка, которая способна поддержать разговор, а не нести чепуху, искренне веря, что ей всё простят за приличный размер груди. Последняя как раз была из таких, долго Джастис её общества не вынес, поняв, что является особо требовательным человеком, желающим не только тело, но и мозги. Звучало, конечно, двусмысленно, но объяснялось проще простого. Ему нужна была достойная собеседница, интеллектуалка, но с выдающимися внешними данными. Та самая девушка-мечта, в которой он мог бы каждый день находить что-то новое. Но таких, кажется, в природе не существовало. Пьер отчаялся найти хотя бы кого-то, отдалённо походившего на идеал. Хотя... Ложь. Была одна дама, подходившая по всем параметрам, но, увы, уже замужняя. Мать Меган – Марлен. Иногда Джастис очень жалел, что не родился на пару десятков лет раньше и не встретил эту женщину на жизненном пути. Она могла бы исполнить его мечту об идеальной спутнице жизни. Несмотря на то, что Марлен Мидлфорд производила впечатление ветреной кокетки, таковой она не была. У неё были мозги, и она умело их применяла. Пьер это понял. Пьер этим проникся. Пьер этим восхищался. Жалея, что дочь Марлен оказалась менее привлекательной в плане внешности, но склонен был винить в этом отца. Майкл вряд ли мог считаться потрясающе красивым, вот и испортил внешние данные дочери. Меган была симпатичной, но до матери не дотягивала. При этом Джастис осознавал, что младшая Мидлфорд может быть до чёртиков сексуальной, если захочет преобразиться. Но она почему-то не желает этого делать. Да и плащ не снимает. Следовательно, так до сих пор и не влюбилась. Со своими завышенными требованиями может вообще не рассчитывать на обретение второй половины. Для неё это задача невыполнимая. Но какое ему, Пьеру, до этого дело? Джастис потянулся к тумбочке, схватил резинку для волос и собрал их в хвостик. С некоторых пор он начал считать такую причёску более удобной, нежели иные вариации. Нет, он не отращивал волосы, не пытался в этом деле перегнать Логана. Волосы он продолжал подстригать ровно до той же длины, что и раньше, просто захотелось разнообразия. Это же Вайолетт был постоянен, как константа. Что в предпочтениях, что во внешнем облике, что в своей глупой любви к Грейс... Пьер, скорее, застрелился бы, чем стал таким, как его школьный приятель. Да и приятель ли вообще? Мысли о Вайолетте никогда у него положительных эмоций не провоцировали, потому Джастис решил переключиться на что-нибудь нейтральное. Несколько минут уделив настройкам, он подключил ноутбук к сети, устроил вещь у себя на коленях и открыл поисковик, прикидывая, каким бы вопросом озадачить гугл. Первым порывом было поинтересоваться у вездесущего поисковика о значении снов или же просто о вещих сновидениях. Но Пьер приказал себе даже не думать о подобных вещах, поскольку это подрывало его имидж скептика, и Джастис сам себя чувствовал идиотом, совершая столь глупые поступки. Какие ещё вещие сны? Идея поискового запроса пришла к нему спонтанно, сама собой. Пальцы пробежались по клавиатуре, набирая нужную фразу. Результат, выданный системой, Пьера не удовлетворил, и он решил изменить пару цифр, подкорректировав данные. Его интересовала итальянская мода. Сначала он вбил девятнадцатый век, после исправил цифру, написав восемнадцатый. И самым последним шёл вариант – семнадцатый. Открыв все доступные картинки, Джастис удовлетворенно хмыкнул и потёр подбородок. На лице уже начала пробиваться щетина, это было немного неприятно, но Пьер на такие бытовые мелочи не обращал внимания, целиком и полностью сосредоточившись на том, что ему показала поисковая система. Без сомнения, и мужская, и женская одежда совпадали с тем, что ему довелось видеть во сне. Бертран и его дикая, необузданная собеседница обитали в семнадцатом веке прошлой эры. Хотя бы один ключ был найден, но вместе с тем... Недоставало ещё множества ключей, которые хотелось бы иметь на руках. Один ключ ничего не решил и толком не прояснил. Почему именно этот век? Почему именно этот момент? Кто такие – Бертран и знойная итальянка, швыряющая канделябрами в неугодного ей человека? Почему они явились во сне именно Пьеру? Или это вообще не семнадцатый век, а театральная постановка современности? Или съёмочная площадка исторического фильма? Вряд ли тогда этот фильм входит в топ-лист ожидаемых премьер. Уж о чём, а о светских сплетнях Джастис по роду деятельности был осведомлён неплохо. Фильм об Италии сейчас в мировой прокат не выходил, именитые режиссёры свою руку к созданию его не приложили. Был вариант, что Пьер где-то услышал об этом фильме, вот ему во сне и привиделось. Но снова всё перечёркивалось логическими заключениями. Если он только отдельные фразы слышал, откуда в голове появились столь чётко сформированные образы и героя, и героини? Он и в Италии-то никогда не был, предпочитая Францию. Почему? Да потому что мама, выйдя замуж за англичанина, всё равно продолжала оставаться преданной фанаткой своей родной страны, и эту любовь старательно прививала единственному чаду. Пьер не отнекивался, его это тоже привлекало и интересовало. Видимо, у матери был талант, или же Джастис просто проникся энтузиазмом родственницы, хлещущим через край. Он не делил англичан и французов, снобизм особо не демонстрировал, искренне считая, что обе страны по-своему прекрасны, потому не стоит спорить до хрипоты, решая, какая из них достойна большего количества комплиментов. Но вот Италия... Здесь следовало бы спросить у Шелдона и Эверетта, что они находят в этой стране. Да только вряд ли их любовь к стране каким-то образом пересекалась с сегодняшним сном самого Пьера. Они же туда летали не для того, чтобы найти следы какого-либо Бертрана, которого Джастис и сам до сегодняшнего дня никогда не видел. Даже не подозревал о существовании такого человека. «Какой иногда бред в голову лезет», – подумал Пьер, продолжая пялиться в монитор ноутбука. Ничего нового там не отражалось, разумеется. Всё так и осталось открыто на странице, которую Джастис открыл десять минут назад. Модели одежды той эпохи... Больше всего в данной ситуации напрягало осознание, что обсудить свои переживания не с кем. Друзья? Приятели? Очередная дурочка? Разве что последний вариант казался более-менее безопасным, в остальных случаях Пьер склонялся к мысли, что его даже слушать никто не станет, оборвав на середине признательной речи. Того же Шелдона сложно было представить в роли эксперта по сновидениям, чистке кармы и прочим фишкам, на коих делают себе имя экстрасенсы. Голова от многочисленных вопросов пухла. Джастис запустил ладонь в волосы и несильно потянул пряди, искренне надеясь, что нехитрая манипуляция позволит хотя бы частично отвлечься от тех размышлений, что сейчас мельтешат перед ним. Разумеется, помогало слабо, если вообще помогало. Италия... Страна, о которой он знает не так уж и много. И точно не горит желанием узнать больше в дальнейшем. Тем более, семнадцатый век. Тем более, о театре, если, конечно, его не подвела интуиция, пустив по ложному следу. Пьер некоторое время сомневался в правильности принятого решения, после решил проверить ещё одну догадку. Маски, Италия, семнадцатый век. На этот запрос гугл выдал кое-что интересное. Информацию о том, что в итальянском театре того времени масками называли не только детали костюма, за коими принято скрывать лицо, но и самих актёров. Северный и южный квартет масок, считавшиеся основным составом того или иного представления. Четверо мужских персонажей, среди которых – дуэт умного и глупого слуги, купец и судья. Женских персонажей всего ничего – Коломбина и девушка знатного происхождения. Имя её обычно определялось именем актрисы, исполнявшей роль. Женщины маски не носили... Коломбина во всяком случае, точно. Это было особо отмечено в статье. Возможно, имелись исключения, но о них автор предпочёл не упоминать. Джастис закусил губу, подумав о том, что вряд ли можно было назвать приятной вещью. Во всяком случае, собеседник этот ему доверия не внушал, и Пьер не считал, что стоит, наплевав на свои принципы, моментально броситься к Вайолетту за советом. Тот, будучи фанатом театра, способным часами рассказывать о театральном искусстве разных стран, наверняка мог уточнить, в каких случаях актрисы всё же надевали маску. Или подтвердить чужую информацию. Но тогда стройная теория о театре, только что выстроенная Пьером, рушилась, как карточный домик. Выходит, дама, которую он видел, не имеет никакого отношения к театру. Она просто принимала участие в карнавале, потому надела маску, стараясь спрятать за ней лицо. Возможно, по происхождению она была знатной синьорой... «Синьориной», – тут же поправил себя Джастис, вспоминая правильную форму обращения к незамужним девушкам в Италии. При таком раскладе логика тоже прослеживалась. И даже больше, чем в теории с причастностью девушки к театральной деятельности. Она знатного происхождения, сбежала из дома, чтобы попасть на карнавал, но её выследили, вернули домой. В итоге ей пришлось выслушать целую тираду от разгневанного родственника или жениха? Это вообще казалось Пьеру несущественным, потому он старательно пропустил данную условность. Некоторое время просидел в тишине, нарушаемой лишь шумом ноутбука, и засмеялся внезапно. Всё же он прав. Какая, право слово, глупость! Так переполошиться из-за дурацкого сна, не имеющего отношения к реальности. То ли переработался, то ли просто захотелось приключений, вот он и прицепился к подобной мелочи. Джастис отложил ноутбук в сторону, накинул на плечи рубашку, не застёгивая её, натянул джинсы и всё же решил подняться, походить по дому. Привести мысли в порядок. Сон слишком запал ему в душу, всколыхнул что-то, доселе неведомое. В этом состоянии, что сейчас одолевало Пьера, проскальзывало нечто заманчивое, но вместе с тем – пугающее. И он не знал, что именно. Пытался сформулировать, однако раз за разом натыкался на одну и ту же преграду. Подсознание не позволяло вычеркнуть картину, увиденную, будто наяву. В отличие от того же Шелдона, Джастис продолжал жить в одном доме с родителями, совершенно не переживая по этому поводу. Об отдельном жилье он мог задуматься в любой момент, но подозревал, что свалит из дома только в тот момент, когда у него появится постоянная девушка. Несмотря на то, что к узаконенному браку Пьер относился с пренебрежением, сама мысль о гражданском браке не была ему противна, скорее, именно такую форму совместного проживания он признавал, не считая, что для счастья обязательно иметь на руках свидетельство о браке. Как раз наличие этого самого свидетельства навевало тоску и вселяло в сердце ужас, вроде того, что обычно испытывают герои кинофильмов, увидев перед собой кого-нибудь из тех, с кем боролись на протяжении всего фильма. В такие моменты их посещает мысль, что всё очень плохо. Вот и Джастиса похожая мысль посещала с завидным постоянством. Пьер осторожно потянул дверь и выбрался в коридор, стараясь не шуметь и не привлекать к себе внимание родителей. Вышел почти на цыпочках, прокрался к лестнице, а уже там сбежал по ступенькам вниз, не боясь никого разбудить. На первом этаже их дома расположился зимний сад, под завязку забитый орхидеями. Мать Пьера питала к этим цветам особую страсть, время от времени говоря, что из всего многообразия именно орхидеи кажутся ей наиболее благородными цветами, всё остальное не могло удовлетворить запросы возвышенной натуры. Джастис всегда кривился, слушая подобные заявления. Он сам никогда не был фанатом цветоводства, да и вообще старался обходиться в повседневных вещах без особого фанатизма. У него не было какой-то дикой, необузданной страсти к тому, что может принести, а может и не принести реальной пользы. Те же самые цветы, увлечение театром у Лорэнса, рисунки у Меган, стритрейсинг, коим в не столь отдалённом прошлом увлекался Блэр. Последнее при желании можно было превратить в прибыльное дело, но Шелдон занимался этим исключительно ради удовольствия и в попытке отвлечься от повседневной ерунды, коей ему забивали голову родственники, от проблем в школе, коих добавляла одна светловолосая гадина мужского пола. Блэр не пытался заработать на нелегальных гонках, просто рисковал жизнью, а это было очень незрело и глупо. В конце концов, Шелдон одумался и перестал понапрасну рисковать, а Джастис, при всём своём равнодушии к жизням окружающих людей, почувствовал некоторое облегчение. Всё же, несмотря на недомолвки и мелкие, незначительные ссоры, Блэр, как был, так и оставался лучшим другом Пьера. А друзей, как известно, много не бывает. Лучших друзей – тем более. Не хотелось Джастису думать, что однажды утром Шелдон не ответит на звонок, не скажет о том, как отвратительно прошёл вечер в семейном кругу, не начнёт медленно, но верно закипать, вспомнив очередную выходку Эверетта, а, когда Пьер бросит в ответ фразу о любви, заткнётся и сменит тему. Оправдываться Блэр не любил, это знали все. Да и не умел. Это тоже не было секретом. В последнее время Джастис вообще много думал о дружбе и о своём школьном окружении, иногда особенно выделяя из компании Вайолетта. Это был самый очевидный ответ из всех предложенных. В какой-то момент своей жизни Пьер искренне верил, что Лорэнс – его хороший друг. У них не было такого доверия, как между Джастисом и Шелдоном, но и отчуждения особого не наблюдалось. Грегори и Лорэнс для Пьера были примерно на одном уровне. Хорошие друзья, на которых можно положиться, с которыми можно сходить с ума, зная, что они не станут стоять над душой, постоянно капая на мозги, пытаясь внушить мысль, что его поступки глупы и неоправданны. Редмонд и Вайолетт поддерживали и его, и Блэра практически во всех начинаниях. У них было нечто, вроде той самой компании мушкетёров. Предводитель – Блэр и три его верных спутника. Куда со временем исчезло это ощущения? Где теперь царил дух мушкетёров? Ответа никто не давал. С Грегори Джастис общался по-прежнему, а вот с Лорэнсом с каждым годом ненависть крепла всё сильнее. Иногда Пьер с удивлением оглядывался на свои недавние поступки и приходил к выводу, что поступает с Вайолеттом совсем не так, как следует. Излишне жестокие послание, какие-то попытки соревноваться, желание зацепить и унизить. Будучи другом, он должен был поддерживать Лорэнса, но получалось это... Да ни хрена у него вообще не получалось. Разочарование в собственных поступках наступало уже в тот момент, когда извинения были лишними и даже глупыми. Потому Джастис не извинялся и даже не пытался этого делать. Чем больше времени проходило, чем старше они становились, тем сильнее становилась и ненависть, отчуждение и отторжение. Пьер боялся этого чувства, поскольку оно было слишком противоестественным, слишком... Просто слишком. Умом он понимал, что нельзя настолько ненавидеть человека, но ничего не мог изменить. Это чувство оказалось ему неподвластно, словно даже и не от него зависело. Словно кто-то другой управлял действиями Джастиса, заставляя его ставить палки в колёса школьному приятелю. Когда эта злость и ненависть отступали, хотя бы на мгновение, он понимал, что такое поведение... Его невозможно оправдать даже желанием самоутвердиться за чужой счёт, даже триумфом, что посещает его в тот самый момент, когда в глазах Лорэнса тоже появляются проблески ненависти, отстраняя на задний план вечное равнодушие. Дело принципа? Иногда и такую формулировку Джастис употреблял, желая оправдать самого себя. Но, когда поверхностность исчезала, а размышления становились глубже, он сам над собой посмеивался. Какое ещё дело принципа? Это был какой-то злой рок или что-то, очень на него похожее, потому что иных оправданий не находилось. Грейс была одной из первых, кого Пьер увёл у приятеля. Увёл без сомнений и сожалений, искренне считая, что сможет сделать её счастливой, а она подарит счастье ему. Во всяком случае, на первых порах он в это искренне верил. Потом понял, что ничего особенного к девчонке не чувствует, решил пойти по проверенной системе. После Грейс... Наверное, не было у Вайолетта ни одной пассии, которая не поддалась бы обаянию Джастиса и не переметнулась к нему, решив, что он – лучше, нежели менее удачливый оппонент. Лорэнса это напрягало, бесило, раздражало. Пьер торжествовал и упивался собственными ощущениями, но... недолго. Его триумфа хватало максимум на пару дней, а потом приходили уже знакомые ощущения. Сначала он думал, что девушка, с которой встречается Вайолетт, буквально создана для него, Джастиса. И он пускал в ход всё своё обаяние, стараясь перетянуть внимание на себя. Девушки поддавались, словно под гипнозом шли к нему. Лорэнс оставался в гордом одиночестве, ненавидел ещё сильнее, но было видно, что он страдает. Неудачи в личной жизни, на сцене... Это не делало Вайолетта счастливее. Пьер был счастлив с переменным успехом. Ему казалось, что с каждым шагом он всё ближе к краю пропасти, совсем скоро он с головой погрузится в черноту и никогда не сможет из неё выбраться. Джастис не нуждался в этих девушках, зачастую они даже были не в его вкусе, а так... Всё же у них с Лорэнсом были разные представления о женской красоте и взглядах на жизнь. Тем не менее. Упоминание гипноза было вполне актуально не только для девушек Вайолетта, но и для Пьера. Он чувствовал, что действует на автомате, уводя этих юных прелестниц, не испытывая к ним никаких чувств. Ни любви, ни страсти. Нет, в голове настойчиво билась та самая мысль, о любви всей жизни, но в сердце царила пустота. Это были не те девушки, совсем не те. Джастис вглядывался в их лица, надеясь однажды найти хотя бы что-то отдалённо похожее на идеал, но не находил. Эти девчонки вообще казались ему безликими марионетками, коими можно управлять, как только вздумается. Он и управлял, попутно ломая жизнь Лорэнсу, что всё чаще и чаще метал в сторону Пьера взгляды, наполненные ненавистью и презрением. Слишком гордый, слишком интеллигентный, слишком воспитанный, чтобы назвать своих баб шлюхами, глядя им в лицо. Слишком сильно тоскующий по прошлому, наивно верящий, что Джастис однажды остановится и не полезет в его отношения, а потому не бьющий бывшему однокласснику морду при каждом удобном и неудобном случае. А ведь мог бы. Между ними словно была стена, не позволявшая Лорэнсу поднять руку на Пьера. Раньше он это пытался делать, однажды они даже подрались. Но, чем старше оба становились, тем меньше сопротивлялся Вайолетт. И даже сам Джастис недоумевал, что тому причиной. Окажись он на месте Лорэнса, уже давно повозил бы его лицом по столу, заставив стирать кровавые сопли. Вайолетт был сильнее физически, он вполне мог дать отпор. Но он почему-то этого не делал. Чего он ждал? Почему принимал всё, как должное? У него уже давно должно было взыграть чувство собственного достоинства. Но ничего подобного не происходило. А ещё это недавнее обещание... Пьер добрался до оранжереи и переступил через порог. Плотно прикрыл дверь и включил свет. Не далее, как на прошлой неделе из его уст вылетело обещание, которое даже самому Джастису казалось бредовым. Зачем ему ломать бывшего друга? Для чего? С какой целью? Он никогда ничего не делал, зная, что не получит в дальнейшем выгоды. Какая выгода была от подобных выходок? Если он сломает Лорэнса морально, разве на его улице начнётся праздник? Вряд ли. Сомнений было на порядок больше, нежели уверенности. Праздник... Ага, карнавальное шествие. Пьер снова усмехнулся и прошёл в глубину сада. Помимо орхидей, здесь были и другие растения, названия которых Джастис благополучно позабыл, поскольку страсть, присущая матери, ему самому оказалась неведома. Он с цветами не дружил, не собирался в дальнейшем выстраивать в своём доме стройные шеренги из цветочных горшков, да и вообще сомневался, что эти знания ему понадобятся. Мать старалась хоть кому-то навязать своё хобби, но при этом упускала из вида тот факт, что у неё сын, а не дочь. Потому такие вещи его в двадцать лет не будут интересовать. Да и в дальнейшем, он вряд ли отправится на грядку, чтобы с упоением наблюдать за тем, как завиваются усики кабачков. И завиваются ли вообще. Джастис прислонился спиной к стене, прикрыл глаза и сложил руки на груди. Перед глазами снова пронеслись отрывки из недавнего сна. Они настолько впечатались в память, что стоило только допустить мимолётную мысль об этих событиях, как картинка снова начинала складываться в цельное полотно. Пышное платье, маска, говор сбивчивый, крикливый, даже истеричный. Попытки вырваться из рук захватчика, чьё пребывание рядом хуже отравленного напитка, поднесенного к губам. Кажется, если бы Бертран поставил девушку перед выбором: смерть или общение с ним, она даже не стала бы брать время на размышления. Она ненавидела его со всей страстью, на которую только была способна. Он был для неё, как петля на шее, настолько же удушливый и противный. Ограничивающий свободу, отнимающий способность дышать. Это уже были не мысли Пьера, это были его ощущения. Словно он сейчас находился в чужом теле, и мозги у него тоже были чужими. Иначе откуда бы ему знать такие подробности чужой жизни? Джастис открыл глаза и уставился в упор на противоположную стену. Он хотел сказать что-то, но словарный запас стал до ужаса бедным, ничего умного в голову не приходило. А всё потому, что у противоположной стены сейчас стояла та самая девушка из сна. В жизни она оказалась ещё привлекательнее, наверное, всё дело в том, что теперь у Пьера появилась возможность разглядеть её не в полумраке, что рассеивал лишь тусклый свет. Девушка стояла и смотрела на Джастиса, ничего ему не говорила, ничего не спрашивала. Лицо не скрывала маска, юная красавица не отводила взгляда, а потому Пьер смог увидеть выражение чужих глаз. По его мнению, такая девушка не должна выглядеть настолько... сломленной? Она выглядела. В глазах не было того огня и страсти. Они были печальными и больными какими-то, как у побитой собаки. В этот момент Джастис пожалел о незнании итальянского языка. Он знал английский и французский, прекрасно понимал немецкий, но вот в итальянском мог разобрать разве что пару-тройку слов, что обычно знакомы всем и каждому. В списке языков, которые Пьеру доводилось изучать, значилась ещё и латынь, но вряд ли она могла сильно облегчить задачу и помочь в общении с загадочной девушкой. Он только открыл рот, надеясь произнести хоть что-то, как девушка взмахнула плащом и испарилась. Пьер остался в гордом одиночестве, поражённый недавним событием. Перед глазами до сих пор стояло бледное лицо, обрамлённое распущенными каштановыми волосами. Этот взгляд, который проникал в самую душу, переворачивая всё внутри, плотно сжатые губы и... Ничего больше. Ни осуждения, ни презрения. Джастис отошёл от стены, у которой стоял совсем недавно и подошёл туда, где видел девушку. Никаких следов пребывания, разумеется. Ни сломанного листка у орхидей матери, ни случайно обронённого платка, ни бумажки от конфетки. Впрочем, последнее было явно лишним в логической цепочке. Если девушка действительно пришла из семнадцатого века, то никаких конфеток в обертке тогда быть просто не могло. Просто Пьер уже хватался за любую возможность, чтобы убедить себя в собственном психическом здоровье. Подобные визиты и видения его методично убеждали в обратном.