Странные сказки

      Эта история вклинилась воспоминанием в основное повествование.        Ночь... Полумрак... Здесь нет ни окон, ни бойниц. Подземелье глубоко, в нем не слышен неистовый вой непогоды. Разве что едва-едва протяжный стон ветра доберется немыслимыми путями, почти сразу заглушенный уютным потрескиваем огня в очаге...        Он каждый раз вздрагивает. Ветер слишком напоминает те... другие стоны, что он слышал из-за двери на протяжении долгих лет...        Эта ночь недобрая... не благо она предвещает беспокойно спящим горожанам, и горе тому путнику, что будет ею застигнут... Эта мысль проносится так же, как и предыдущая. А ведь...        Но безмолвная беседа прервана скрипом двери. Он оборачивается и видит двоих. Один, облаченный в монашескую рясу, держит в руке факел, толкает в комнату женскую фигуру, чьи руки связаны за спиной, а голову отчего-то скрывает мешок. Много их таких входило сюда...        – Ведьма, Ваше превосходительство, – как бы извиняясь, говорит послушник и закрывает за собой дверь, уходя. Остаются двое. Все неправильно, звучит в голове, это всегда происходило не так.        – Почему тебя привели в мой кабинет, а не в допросную? – ему следовало бы разозлиться, но он слишком устал. – Ты имеешь сообщить мне что-то важное?.. Что-то о своем ковене? Спешишь выдать товарок?..        – Вот как оно... – приглушенная мешком усмешка, однако, весьма явственна. – Трусы...        – Нас называли и так, – его голос безразличен.        Инквизитор наклоняется, протягивает руки к огню. Держит ладони перед пляшущими языками пламени... и никто не мог бы сказать, что они рисуют для него, какие картины. Кажется, что он забыл про стоящую ведьму, но вдруг – резко оборачивается.        – Идиоты, – бормочет он себе под нос.        Подойдя вплотную в женщине, некоторое время рассматривает ее, затем одним движением сдергивает с ее головы мешок.        Мелькают в рыжих отсветах злым предвестьем длинные волосы цвета земли, сверкают отблеском серо-зеленые глаза на бледном от природы лице... нет, не ошибиться... а потом глаза вот-вот подведут и заволокутся... не узнать сестру невозможно...        Лицо не выдало его. Глаза, привыкшие смотреть на пытаемых и заживо сжигаемых, не изменились ни на йоту. Лишь рука с проклятым мешком вдруг судорожно сживается в кулак.        Он медленно отходит назад и останавливается, лишь упершись спиной в стену. Кабинет маленький – это две бывшие камеры, между которыми сломали перегородку...        – Ты? – и в голосе нет ничего... кроме бесконечной усталости. – Зачем ты... здесь?.. Как?..        Она смотрит на него с сочувствием и каким-то спокойным... смирением? Вряд ли это слово можно применить к ведьме. Принятие... того, что произошло, но не того, что будет, ибо грядущее неизвестно.        – Тебе еще не донесли, брат? Впрочем, ты прекрасно понял, что значит здесь мое появление в соответствующем виде.        – Значит, вот почему тебя привели сюда... Марк, служитель – это он вел тебя – он знает меня чуть лучше, чем остальные. Он знает, что ты... – его голос на мгновение ломается. – Твое появление тут – смерть для нас обоих. Или, по крайней мере, для одного... потому что для святого брата иметь в сестрах ведьму – это...        Короткий нож с костяной ручкой мелькает в его руках так быстро, что она не успевает понять, что же случилось. Рассеченные веревки медленно падают на пол... девушка поднимает руки и неловкими движениями принимается растирать их. На запястьях – глубокие багровые следы.        В его глазах боль, когда он видит их. Но инквизитор стоит неподвижно, подобно статуе.        – Сядь, – говорит он наконец, указывая на соседнее кресло перед камином. – У меня есть хорошее вино – хочешь? Правда, я не пью, – тень улыбки пробегает по его губам, – как ты знаешь...        – Помню... хоть память так часто подводит... – ее лицо как будто являет собой зеркало его эмоций, которых так и не удается скрыть полностью. Потом мрачнеет. – Вот и в этот раз она предала меня... Твои... они... они нашли мои книги.        – Книгу Теней... и книгу сказок... да?        Она молча кивает.        – Они говорили с тобой? Тебя уже допрашивали? Или сразу привели сюда?        Ведьма берет в руки бокал и долго задумчиво вертит в пальцах. Молчит долго.        – Если бы допрашивали... мы бы не встретились, брат. Как странно... Клевета в кои-то веки помогла уличить настоящую ведающую... Как там – «ворожеи не оставляй в живых», да? – глаза испытующе глянули на него.        – Да, не оставляй... – эхом откликается он. – Но ты зря так думаешь. Первые допросы всегда короткие и предельно вежливые. Только если задержанный упорствует в показаниях, его подвергают легкому пытанию... – инквизитор резко обрывает предложение.        Так и не сев в свое кресло, он принимается бесцельно расхаживать по маленькому кабинету.        – Да, в кои-то веки настоящую... я насмотрелся тут на них, на этих несчастных, схваченных по соседским доносам. Господь дал мне силу распознавать ведьмовство... редко в ком было оно, а из тех, в ком было – редко кто знал о нем. Я теперь старший следователь, – язвительная ухмылка. – Так что не работаю с первичным материалом... прости. С только что задержанными. Только в особых случаях...        В дверь осторожно стучат.        Сестра вздрагивает, но глубокий вздох усмиряет бьющееся, как в клети, сердце.        – Ну вот тебе и особый случай... И не уйти, не спрятаться... Брат, – она быстро шепчет без всякого выражения: – Брат, они задумали тебе испытание. Ты должен вынести приговор... А улики подлинные...        Постучали настойчивее.        – Откуда ты... – он остро взглядывает на нее, затем отводит глаза. – Впрочем, да, конечно... Даже тут, в обители святых братьев, твое ведьмовство сияет, как лампа в ночи. И в моей власти... – он закрывает глаза. – В моей власти погасить эту лампу... Да, кто там? Войдите!        Этот тот самый монах, что привел девушку. Марк. В руках у него – толстая пачка бумаги.        – Дело, Ваше превосходительство.        – Положи на стол, – кивает инквизитор, но Марк не спешит уходить. Он останавливается возле самой двери и, полуобернувшись, делает странный жест – вначале указывает на сидящую, а затем быстро рисует в воздухе крест. Она обречена.        Дверь закрывается тихо. Хорошую дверь тут поставили, дубовую... не пропускающую звуков...        – И каковы же улики? – спрашивает инквизитор рассеянно, в то время как глаза его привычно-цепко бегают по неровным строкам принесенных бумаг. – Книги – да... еще что? Свидетели?        – О, свидетелей предостаточно... – она прикрывает глаза и следит за его суетой. Голос спокоен... мертвенно-спокоен... – Брат, ты не понял еще... Они хотят погубить тебя. Те, кто завидует твоему положению и сами стремятся занять твое место, дабы творить беззаконие... сжигать, кого ни приведут, вырывая признание... сгребая золото за каждую смерть...        – Да, я знаю, – все так же рассеянно отвечает он. Затем останавливается, отрывает взгляд от бумаг, и на лице его появляется улыбка. – Ты не Знала, да? Ты не сообщила мне ничего нового. Сестра, я уже давно не тот молодой послушник, что пришел в канцелярию Инквизиции с горящим взором... Я многое повидал тут. О-о-о, поверь, даже ты с твоим Знанием вряд ли сможешь охватить всю глубину человеческой мерзости, которой почему-то особенно много тут... Настоящий гадюшник. И главная гадюка...        Он осекается.        – Впрочем, неважно. Итак, – бумаги летят в сторону, часть падает на пол. Инквизитор облокачивается на спинку кресла, смотрит в огонь и шевелит губами – видимо, что-то прикидывает про себя. – Они хотят использовать тебя, чтобы убрать и меня заодно. Отличный результат – и ведьма уничтожена, и неудобный брат смещен... Скажи, что бы ты сделала на моем месте?        Девушка поднимается с кресла, отставляет бокал и подходит к тяжелым портьерам... и картине, заменяющую тут окно. В узорной раме стоит ночь, но другая – спокойная, звездная...        – Открыла бы Врата... но веры моей на то будет недостаточно... И молот, и наковальня... Недоброе это время, Средневековье... Темные века... Эпоха Костров... Пылающие времена... Так назовут их. Не место нам здесь. А выход – где он? Мне и так, и иначе костер. Откажешься от приговора или оправдаешь – присоединишься ко мне... Все решено давно и не нами.        – Костер – не единственный путь, – произносит он медленно. – И наше время – не единственное время. Я знаю, я видел... – он говорит тихо, будто не доверяя самому себе. – Святая Книга учит нас, что есть лишь мир, сотворенный Богом, и никаких иных. Но я видел – сам видел, понимаешь? – может, во сне, а может, и наяву... сначала я счел это дьявольким наваждением, но потом – потом разуверился в этом. Но не было это и откровением Господа... Другие миры... в голове не умещается, верно?..        – Кто-то не слишком внимательно читал мои книги... – усмешка, такая знакомая, вспыхивает на светлом лице. Волосы неуловимо отливают рыжим. – Впрочем, я сказала: Врат мне не открыть. Так что выберешь ты?        – А я не говорил про Врата.        Инквизитор подходит к столу, наклоняется. Раздается негромкий щелчок. Он распрямляется – в руке у него небольшой ящичек – видимо, секретный.        Он долго роется в ящичке, держа его на уровне лица. Слышится стеклянное позвякивание... Наконец выуживает небольшую пробирку темного стекла.        – Я говорил про это.        Ведьма не сводит глаз с предмета, не произносит ни слова, предоставляя возможность самому все объяснить. Понимание всполохом мелькает в серо-зеленой глубине...        – Послушай, – видно, что слова даются ему тяжело. – Послушай... и, если сможешь, прости меня. Я не смогу тебя освободить. Я не смогу даже устроить тебе побег из... отсюда. Твое... ведьмовство... тоже не поможет тебе – тут. У меня много знакомых – среди ученых. Сейчас мало настоящих ученых, все больше шарлатаны, что превращают золото в... меньшее количество золота. Но настоящие есть. Есть среди них и алхимики. Это зелье убьет тебя мгновенно – ты даже не успеешь ничего понять. Несколько капель на язык... Это единственное, что я могу тебе дать.        Он отворачивается.        – Помнишь, как мы вместе нашли твою первую книгу? На том старом чердаке... Я еще засмеялся и сказал, что это всего лишь сборище глупых суеверий... а ты очистила переплет и целую неделю ходила важная, будто узнала все вселенские тайны... Знаешь, я думаю – как бы могло все повернуться, если бы я не ушел тогда, а остался с тобой – читать?.. Впрочем... не о том говорю. Ты примешь... это... – он поднимает пузырек к глазам и рассматривает его, будто величайшее чудо мира, – от меня?        Сестра смотрит поочередно то на яд, то на того, кто держит в своей руке быструю и легкую смерть. Всполох гаснет, замирает тугой болью, а голос срывается в хрипловатый шелест:        – Как же ты?.. Останешься среди лжи и зла? Скажут – помог сбежать, а увидят тело – что сам убил, не вынеся позора… Им гибель твоя нужна, а не следование догмату… А я… Я не вынесу разлуки с тобой, бра-ат… – последнее слово превращается в стон, и девушка в ужасе зажимает руками рот, боясь ответа. Так хочется жить... безумно хочется... Душа ее кричит: неужели это - единственный выход? Неужели нельзя найти другой? Скрыться, убежать от всех разом, прочь оттуда, из этого царства зла?        – Я? – он усмехается. – Моя работа тут еще не закончена. А что до лжи и зла?.. Видимо, не назначен мне еще срок. К тому же звание господина старшего следователя дает некоторые.. преимущества... – он подходит вплотную в девушке, колеблется несколько мгновений – но все же обнимает ее. – Я дам тебе пузырек. Сейчас тебя уведут в камеру – такова стандартная процедура, после каждого допроса полагается дать преступнику время на размышления... склянка маленькая, ее можно спрятать... где угодно.        Молчание. Столь тяжелое, что кажется – кинь в него свинец – и тот не потонет...        – И что-то говорит мне, что мы еще увидимся. Еретичная мысль и вовсе не подобающая святому брату, смиренному слуге Святейшей Инквизиции... но странно, этот голос отчетливей всех остальных.        Молчание. И – вопрос:        – Ты простишь меня?        Медленно, нарочито медленным движением она берет яд из его руки, смотрит, не отрываясь, прямо в бесконечно дорогие глаза, а руки сами распечатывают пробирку и выкидывают пробку на пол. Так же, словно в полусне, подносит к своим губам, кивает с полуулыбкой и...        Безжизненное тело падает к ногам инквизитора...        Уж лучше сейчас и здесь, пока еще вместе, чем в холодной темнице и в одиночестве.        Только шелест доносится вдруг...        «Я буду ждать...»        – Святые угодники! – он падает на колени рядом, берет еще теплую ладонь. – Сестра, сестра, что же ты наделала... Ты так боишься разлуки, что хочешь утащить меня за собой? Прости, я не могу последовать этим путем сейчас...        Он поднимается, машинально отряхивает балахон. Подходит к стене, дергает неприметный шнурок – через четверть минуты в комнату входит монах.        Инквизитор сидит за столом и что-то пишет.        – Брат Марк, – суконно-казенным голосом говорит он. – Еретичка покончила с собой на допросе. С братьев, что ее брали – строжайше взыскать, что не нашли яда. Тело... – он на секунду запинается, – тело сжечь. Ей все равно была дорога на костер…        На секунду он поднимает голову. Взгляды инквизитора и монаха встречаются, затем Марк медленно прикрывает один глаз и, на удивление легко подхватив тело девушки, выходит за дверь.        The test has been failed.        Or not...        The answer has been changed.        The test...        ЭПИЛОГ        ...Да, братья, чего там говорить... ну Тибет и Тибет. Горы, одним словом. Да и люди, сказать по правде, такие же, как тут. Нехристи, конечное дело, ну да думаю, что нашими стараниями принесли мы им малость света истинной веры... да продолжится наше дело, конечно, и все такое. Ну-ка плесните мне пивка еще, уж очень оно у вас замечательное... Да! Знаете, кого я там видел? Брата Ириса! Да помните вы его – старшим следователем работал у нас тут... скандал-то еще был лет пять назад, сестру его, ведьму, к нам доставили... помните? Ну вот... Еще были там какие-то странности – то ли она сама с собой покончила, то ли он ей поспособствовал, но до костра поганка так и не добралась. Погубила душу свою, да и его, думается мне, заодно. Так ото ж! Я-то тоже думал, что убрали его по-тихому... ну или – человек все ж таки ученый, редкость – в Дальний отправили, грехи замаливать. Ан нет, гляжу – идет... Я-то его сперва не признал. Да и, сказать-то, немудрено не признать-то... Что? А, ну дык в ентом монастыре-то ихнем. Говорю ж – не узнал: балахон на нем желтый, голова бритая, идет и ихние молитвы еретические под нос бормочет... Не хотел я к нему подходить, да он меня увидел, сам подошел. Откуда знает? Да я помощником у него работал, до Марка. Кстати, чего с Марком-то, кто знает?.. Вон как... Да покоится он с миром... О чем это я? А. Ну, значит, подходит, здоровается. Я-то попервоначалу и разговаривать с ним не хотел, да как-то... слово за слово... да и чай у него какой-то необыкновенный оказался, нигде я такого не пробовал, ни там, ни здесь...        Долго мы с ним сидели-говорили, я уж потом в окно-то глянул – а там ночь поздняя. Ась? Да так, ни о чем да обо всем понемногу. Помощником-то бытность в мою у него сильно не поговорить было, сами понимаете. И вот что странность, скажу я вам – чаю мы, почитай, кружки по четыре выпили, да не таких кружки, как тут, а в охвате и двух ладоней не хватит... ага, правильно, мне тоже плесни... да, так вот, а я, понимаешь, и в отхожее место-то ни разу не наведался. Не хотелось... Все думал я его про сестру-то спросить, сами понимаете, потому как случай-то неслыханный. Но все как-то не решался, что ли – родной ведь человек, хоть и ведьма мерзкая. Да под конец глянул он на меня и сказал – будто бритвой резануло, не поверите, до того тоскливо... Струсил я тогда, говорит. Самый легкий путь выбрал... яд он ей дал, да. Чтоб от костра спасти. Уйти бы мне с ней, говорит, да не решился... и почему не решился, говорит, сам не знаю. А скажу я вам, подумавши, что и вправду ведь могли они вместе уйти – хоть ведьмовство в допросных наших и невозможное дело, да там и без ведьмовства управиться можно было, старший следователь – человек не последний... Да... Вот, а потом что-то странное он пробормотал, я не совсем понял – что, дескать, раз тогда сам яд не принял, то оно все равно – встретятся-де они за пределом пределов и границей границ. Да не знаю я, что это значит! Говорю же – не понял. Еретик, чего взять-то с него. Брат Антоний, давай еще по одной всем! Я угощаю! Ишь... встретятся они, понимаешь... где бы это?..        ...has been learned.