Огню тоже нужен кислород

Они никогда не боялись трудностей. Как, впрочем, и большая часть семей, проживающих в Шлаке – самом бедном районе Дистрикта-12. Хотя по-другому здесь никак. Не выживешь. А что есть бедность, голод, разруха, если они держатся вместе? Держались. Тот взрыв изменил всё. Сколько семей осталось без главных своих кормильцев? Сколько мужей, отцов, сыновей погибло тогда? Точные цифры не были преданы огласке. Но закрытые наглухо ставни, тихий плач и мрачные лица с опухшими красными глазами говорили сами за себя. И никакие медали за мужество не могли вернуть тех, кто ушел навсегда, оставив родных рыдать без гроша. Он не плакал. Никогда не плакал. И мать тоже, даже несмотря на беременность. А младшие просто не совсем ещё понимали, что произошло. А поняли бы, что бы это изменило? Слезами делу не поможешь – вот что точно усвоишь с малых лет проживания в этом Богом забытом месте. Но есть нечто другое, что принесёт куда больше пользы, нежели бессмысленные горевания. И он делал то, что должен. Совсем юный телом - уже взрослый духом. Кто сказал, что охота проста? Тем более с голыми руками и на чистом энтузиазме. Приходилось выкручиваться, ставя ловушки и неслышно подкрадываясь к жертве. Неслышно. Наверное, сначала он просто был слишком тощим и невесомым, а оттого – менее заметным. После помогал накопленный опыт, знание леса до последнего упавшего листка. Да, лес менялся, но и Гейл менялся вместе с ним, мужая и становясь всё более внимательным. Однако ни внимательность, ни самая идеальная память в мире не спасут от случайно хрустнувшей под ногами ветки в тот самый предательский момент. Так было и с ним. До поры до времени.

***

«Три дня». Три дня. Три. Дня. Дурацкие бессмысленные слова набатом стучали в голове, не замолкая, крутились, бились о черепную коробку, разъедали остальные мысли своим ядом неизвестности и неясности. Что это значит? Угроза. Определённо угроза. Ограничение во времени. Но что будет после? Если бы знать. Сидя на ветке дерева в глубине леса, ёжась от холода бесснежной зимы и даже не прислушиваясь к звукам потенциальной дичи, я продолжала размышлять, как делала это всю прошедшую ночь и ранее утро. Это слишком реально. Слишком серьёзно, чтобы проигнорировать. Что делать?! Закалённая множеством передряг и самими Голодными Играми кровь бурно разносилась бешено колотящимся сердцем, но мозг изо всех сил старался сохранить чистоту разума от липкой паники. Спокойно. Пока ещё ничего не произошло. Хотя какое к чёрту "не произошло"! Нас раскрыли. И совершенно закономерно стремление Капитолия выяснить правду и подробности грандиозного обмана. Можно без преувеличения сказать, обмана века. Обвести вокруг пальца всевидящее око тысяч камер? Десяток врачей, констатировавших смерть? Стать трупом и воскреснуть спустя пару недель, в конце концов?! Не-воз-мож-но. Все всё видели. Никто не мог ничего предъявить нам, даже мне, не блещущей в обычное время актёрским талантом – в то время я действительно думала, что Пит мёртв. Конечно, было ещё кое-что. Обретение мною способности менять внешность транслировалось во время Игр по всей стране, а Капитолий ничего не забывает. Появление рядом с якобы убитой горем победительницей кого-то неизвестного не могло не настораживать, а учитывая показанный характер и исключительные обстоятельства, бдительность наверняка увеличили вдвое. Вот только раньше никаких доказательств у них не было. И я – я самолично! – предоставила их своей глупой сентиментальностью, легкомыслием, пожертвовав безопасностью Пита. Нет, правда, он тоже хорош: не отговаривал меня от идеи превращать его в себя самого по крайней мере дома, но... Я не могла его за это винить. Как бы я сама чувствовала себя на его месте? Мне трудно однозначно ответить на этот вопрос, но долго задумываться об этом я себе не позволяю: и так всё ясно. Видеть Прим и понимать, что она не узнаёт меня и даже не догадывается о том, что я не погибла на Играх?.. Одна лишь мысль была болезненной. Однако как бы там ни было... Я думаю не о том. Я обязана продумать план возможных действий, обязана оставаться хладнокровной, сохранять ясную голову. Признаться, в первый момент я вообще не могла ничего выдавить из себя, так же как и мама, и Пит, взявший у меня из рук фотографии. Сгустившееся молчаливое напряжение можно было резать ножом. Естественно, мы ничего не стали говорить Прим, однако попытка вести себя соответствующе, как будто ничего не произошло, провалилась с жутким треском. Моя сестра вовсе не дура, и понимает, что к чему, но лишний раз тревожить её никто из нас не хотел – мало ей было потрясений? Она обиделась. В другой раз я бы любым способом попробовала попросить прощения, но не сейчас. В тот день, едва позавтракав, мы с Питом (в его прежней обращённой форме – жители-то не в курсе) помчались к Хеймитчу, молясь о том, чтобы он был достаточно трезв. Повезло. Фото он проглядел быстро, остановившись надолго взглядом лишь на самом последнем, компрометирующим по полной. Нам и так пришлось изрядно попотеть, ломая мозги над достойной легендой, объясняющей постоянное присутствие типа, которым прикидывался Пит, рядом со мной и моей семьёй, а также его проживание в нашем старом доме. О Боже, как только вспомню это, немедленно начинает болеть голова. Немереное число попыток и мыслей было оборвано в зародыше из-за какой-то мелочи, не стыкующейся с остальной картиной, заставив меня всерьёз пожалеть о том, что я выдумала внешность, а не скопировала её с какого-нибудь знакомого. В конце концов, положение спасла мама. Ну, или скорее её старшая сестра, даже не подозревая о том. Хотя, собственно, мёртвым не о чем подозревать. Мама, с некоторым холодом во взгляде, рассказала, как за три-четыре года до моих Игр та умерла, заразившись от одного из пациентов; старая дева с одной-единственной родной душой – пацаном-приёмышем с какой-то свалки из Шлака. Тот, видимо, оказался достаточно смышлёным для того, чтобы работать с аптекарскими травами, может, даже помогал как-то – подробностей мама не знала. Жить одному среди городских, будучи явно нежеланным гостем, – задача определённо не из лёгких. И спустя пару дней он исчез. Его, естественно, никто не искал. Он и не объявился больше. Может, помер где-нибудь под канавой, распухнув от голода, может, пристроился-таки на шахтах или ещё кто взял. Неважно. Выход был найден. Мама не знала точно, сколько ему было лет и даже как он примерно выглядел, но и это не так уж важно – не думаю, что кто-нибудь этим бы заинтересовался. Кроме властей, разумеется. Хеймитч – с его-то способностями – мог любого убедить в чём угодно, вот только не весь мир разом. Пришлось использовать его талант на мелкопоместных чиновниках. На всякий случай на ту встречу я отправилась с туго набитым кошельком – боялась, что не сработает, как потом выкручиваться? А деньги любят все. К счастью, не пригодилось, и мужчина с одутловатым лицом, словно под наркотиком, мечтательно улыбнувшись, предоставил необходимые документы: банальные свидетельство о рождении, да прописку. Удостоверением нашей личности обычно никто не заботится, так что бумажек этих у всех по минимуму – лишь самое необходимое. Так же поступили и с вымышленной – практически – личностью Пита. Это Хеймитч придумывал имя – Питу всё равно, как он будет называться, лишь бы не слишком отвратно. Питер Бейкер, так, кажется? У старика отличное чувство юмора. Ха-ха. Оставалось только надеяться, что Капитолий не углядел в этом очевидную связь. Я помотала головой и, поёжившись, – холод неприятно сковал мышцы – только тут обратила внимание, что солнце поднялось неприлично высоко, а я даже не начинала. Если моей семье больше нет нужды жить от охоты к охоте, это не значит, что семья Гейла живёт в таком же достатке. Я должна им помочь. Гейл теперь трудится в шахтах и не может охотиться, только ловушки ставит. Столько времени прошло, а я всё так и не смогла превзойти его ни в этом, прямо скажем, искусстве, ни в другом – умении подкрадываться столь бесшумно, что, казалось, он вообще летает над землёй или проглатывает звуки. Мысль о летающем Гейле заставила меня криво ухмыльнуться. Ещё чего не хватало. Но хватит. Стараясь компенсировать потраченное время, я, хоть и замёрзшая до потерявших чувствительность пальцев, обошла все капканы с удвоенной скоростью и решила сосредоточиться на собирательстве: выслеживание дичи больше связано с удачей, а мне нужно действовать наверняка. Я как раз оказалась ближе к Луговине, когда подсчитывала добычу. Пара попавшихся кроликов, случайно подстреленная белка, наполовину полный мешочек оставшихся с осени ягод да ещё несколько кореньев – недостаточно, но… Тишину прорезал протяжный детский вопль. Чт..?! Замерев, как учуявшая жертву гончая, я прислушалась. Ответом мне была плотная, глухая тишина; замолчал даже лес, до того полнившийся шорохами. Однако постепенно до меня стали доноситься едва слышные из-за расстояния голоса, которых становилось всё больше. В чём дело?.. Немедля покидав трофеи в сумку, помчалась в сторону крика, затем осторожно выглянула из-за деревьев. Луговина понемногу наводнялась десятком людей, что прибывали со стороны домов – необыкновенно приличная куча народу для этого места. Большинство, собравшись вокруг чего-то, не видного мне, тихо переговаривались, некоторые подавленно – с поникнувшими плечами – молчали, а за спинами какая-та женщина громко выла: «Бобби, Бобби!..» Я как можно быстрее залезла на ближайшее к забору дерево, всё ещё недоумевая. А там… Боже… Женщина, сотрясаясь от рыданий, приникла к окровавленному и изуродованному до неузнаваемости маленькому тельцу. Повсюду – взявшийся из ниоткуда песок, почерневший от впитавшейся в него крови под мертвецом; песок в ужасных ранах, медленно текущий по телу узкими струйками, словно живой, словно множество длинных червяков, вгрызающихся в плод; песок разрывает мягкую плоть, заставляя её отходить от кости. А неподалёку – мальчик лет десяти, весь сжавшись, расширенными от ужаса глазами, не отрываясь, наблюдает кошмарное зрелище, прижимая руки к груди. Руки в чёрном песке… Единственный идеально ровный пятачок пожухлой травы – под ним. — Бобби! Бобби!.. — продолжает надрывно кричать женщина, а люди вокруг старательно отводят взгляды от трупа и недобро косятся на живого мальчика, переговариваются вполголоса, все напряжены и, кажется, готовы в любой момент к какому-то безумию. — …это… он? Сделал?.. — Ты только глянь на него… Но как? Марта говорит… — …они играли, а потом что-то случилось… — Что они вообще здесь забыли?! — Бобби потащил Брайана сюда, я слышала… Кажется, поругались... — …откуда песок?.. — Жуть какая… Меня сейчас стошнит… — Позовите на помощь! Дюжина голосов бормотали что-то одновременно, пока вдруг не… Где-то громыхнул пушечный выстрел. Я судорожно вцепилась в ветку, всей душой надеясь, что да, да, мне показалась, я просто схожу с ума после пережитого на арене, это слуховые галлюцинации… Нет. Люди хмурятся, оглядываются, переговариваются уже на новую тему и не сразу замечают тихий характерный звук, от которого немедленно умолкают птицы и затихают животные. Планолёт. Я сначала не могу поверить своим глазам: знакомая махина, неведомым мне образом держащаяся в воздухе, неожиданно появляется прямо над нами и зависает над толпой. Люди в испуге разбегаются, и только лишь безутешная мать остаётся над телом собственного сына. Свист. Выживший мальчик спотыкается, падает на песок. Красная дорожка лениво спускается по спине, пропитывая дешёвенькую рубашку. Особо впечатлительные взвизгивают, стараются убраться подальше. Я же, как зачарованная, наблюдаю, не двигаясь. А из планолёта тянется механическая рука, хватает мальчика и быстро поднимает вверх, и за ним… Я ахнула. Из раны выходит тот самый дым, в этот раз – коричневый, тонкой струйкой льющийся из узкого пулевого отверстия. Тело видно ещё пару секунд, миг – и двери захлопываются, а планолёт стремительно скрывается. Мне тяжело дышать несколько минут, и я не вижу и не слышу ничего из того, что творится внизу.

*

— Китнисс! А… Что произошло?! Пит с порога встретил меня взволнованными словами. Я же изнурённо прислонилась к двери и сползла на пол, сбрасывая сумку. Плевать на грязь. — Китнисс. — Пит опустился на корточки напротив меня. Положил руку на плечо. — Что с тобой? Я перевела на него взгляд, полный… Чего? Отчаяния? Шока? Страха? Я не знаю. Я просто прерывисто вздохнула и придвинулась ближе, а перед глазами стояли кошмарные картины, в ушах – заглушающий всё грохот пушки. Пит приобнял меня и больше ни о чём не спрашивал, хотя я буквально могла ощутить его волнение и нервозность. Но его мысли на правильном пути. Тогда я оставалась на месте ещё какое-то время, пока внезапно не обнаружила, что внизу уже никого нет, и только песок и кровь напоминали о произошедшем. Пришлось спуститься и с сумкой наперевес плестись к дому Хейзел. Возможно, её и разочаровал небогатый улов, но вслух она ничего не сказала и, кажется, даже и не подумала, стоило ей только взглянуть на моё лицо. Она постаралась вести себя как ни в чём не бывало, предложив травяного чаю, и принялась пересказывать своё житьё и проблемы, с которыми пришлось столкнуться, когда Гейлу исполнилось восемнадцать. Пустая болтовня – та Хейзел, которую я знаю и уважаю, и не подумала бы жаловаться, так что я рассеянно кивала невпопад, и мы обе прекрасно понимали, что просто разыгрываем спектакль. Но спасибо ей. В Котёл я идти не стала – хоть продать мне нечего, а вот купить хоть что-то я обязана, после тех пожертвований, полученных на арене от жителей Дистрикта, однако… Нет, нет, домой. Вскоре ноги начали затекать, и, оттолкнувшись от пола не без помощи Пита, я поднялась, скинула разношенные охотничьи сапоги и отцовскую кожаную куртку и побрела в гостиную. Что будет дальше?.. — Ты расскажешь мне или нет? Я обернулась. В горле стал ком, а рассказать что-либо из того, что я сегодня видела… Те призраки Голодных Игр, алчущие страха и крови фантомы, пробравшиеся за границы арены, глубоко впившиеся и не отпускающие даже здесь… И может, лишь игра опьянённого ужасом рассудка? Рассказать?.. — Я… — начала, тяжело сглатывая, как в дверь неожиданно громко забарабанили. Пит нахмурился и пошёл открывать, я – за ним. В комнату ввалился Хеймитч, судя по одышке – бежал со всех ног, весь вымокший, будто только что попал под проливной дождь. Вот только дождя не было. — Народ, — прохрипел он, — гора проблем растёт. — Что… — Солнышко, — повернулся ко мне Хеймитч, — ты была сегодня в Котле? Внутренне холодея, помотала головой. — По тебе заметно. А кое-кто жутко спалился. В общем, — он глубоко вздохнул и с глазами, серьёзными, как никогда, сообщил: — Голодные Игры здесь.