Happy Birthday

Катаре сегодня шесть. Она уже совсем взрослая. Она помогает маме по дому и уже сама чистит рыбу для ужина. Иногда отец доверяет ей поточить ножи, и Катара не хочет замечать, что он пристально следит за каждым её движением, опасаясь, как бы она не порезала себе пальцы. Катара этого не замечает и твёрдо знает, что отец ей доверяет, ведь она уже совсем взрослая. Неуклюжими маленькими руками она пытается поднять большой чан с водой и поднести его матери, чтобы той было легче управляться по кухне, и вода ласково и тихо шелестит ей что-то успокаивающее. В тихом плеске Катаре слышится собственное имя. Кая не замечает ни стараний дочери, ни тихого, напевного плеска воды, что зовёт девочку по имени. Она увлечена приготовлением большого, сладкого пирога на всю семью, на её мягких губах блуждает рассеянная полуулыбка, а взгляд ясных глаз мечтательно затуманен. По юрте распространяется сладкий запах выпечки, Катара ощущает его только дважды в год: на праздник Луны и на свой день рождения, и рот её неизменно наполняется слюной. Она уже представляет, как папа разрежет его большим-пребольшим ножом, каким он свежует убитых им на охоте зверей, и первый кусочек с озорной улыбкой и почтительным поклоном поднесёт Катаре. Папа называет Катару принцессой, и Сокка всегда хихикает над этим прозвищем — поэтому Катаре оно не нравится, но сегодня она будет горделиво задирать нос и пытаться смотреть так, как смотрит матушка: одновременно и властно, и ласково. Сегодня Сокка может смеяться хоть до икоты, Катара этого не заметит. Только пнёт ногой под столом. Ну, случайно, конечно же, ведь принцессы не пинаются, правильно? Но если никто не заметит — то можно и пнуть. Один разочек. И только папины глаза вспыхнут одновременно ласково, насмешливо и немного укоризненно… Так, как вспыхивают сейчас, когда Хакода бережно выхватывает из неуклюжих девчачьих пальцев тяжёлый чан. Одно ловкое движение, и вода громко плещет, когда дно чана стукается об пол. В папиных руках чан кажется таким лёгким. В папиных руках всё кажется очень лёгким. — Имениннице сегодня нельзя таскать тяжести, — Хакода цокает языком, и бусины в его волосах неярко блестят в свете огня, и гораздо ярче блестят его глаза: насмешливо и тепло-тепло-тепло. Он переставляет чан поближе к жене, на мгновение кладёт ладони на её талию и быстро, суховато, будто стесняясь, целует её в щёку. Кая улыбается мужу уголком губ и по-кошачьи трётся лопатками об его грудь, но ничего не отвечает. Она вообще очень мало и редко говорит, и Катара уже умеет различать её настроение по лицу и глазам. Сейчас она немного смущена и лаской мужа на глазах у дочери, и ситуацией с чаном. Она извиняется взглядом и взглядом же — целует Катару в лоб. Хакода немного грубовато ерошит дочери волосы, как обычно ерошит их Сокке, и с улыбкой спрашивает: — Пойдём кататься на пингвинах, Катара? Девочка изумлённо распахивает глаза, и сердце в груди дрожит птицей. — А как же лыбалка, охота, совет?.. — спрашивает она, и губы взволнованно пересыхают. Хакода смеётся одним только взглядом и подхватывает её на руки, и Катара кажется самой себе такой лёгкой, как пушинка, и сразу же крепко обнимает отца за шею, путаясь цепкими пальцами в жёстких волосах. — Рыбалка, охота и совет подождут, — улыбается Хакода, и шагает на снег из иглу; снег ярко блестит, но его улыбка сияет ярче, так, что Катаре приходится сильно сощуриться, — ведь когда ещё моей дочери исполнится шесть лет? Он шагает по их поселению широким, уверенным шагом, его подбородок горделиво приподнят, так, что из ворота шубы чётко видно худую шею и тусклый блеск ожерелья вождя на ней. Заметив знакомый куцый хвостик в снегу, Хакода останавливается и громко кричит: — Сокка! Мальчик поднимает голову и прикладывает к глазам руку в заснеженной варежке. Голос отца звучит звонко, как впервые за год расколотый лёд, и искрится, как яркий снег. — Спорим, ты не догонишь сегодня свою сестру? И Хакода, смеясь, срывается с места, снег под его ногами совсем не скрипит, только папа так умеет — делать снег беззвучным, ведь папа такой умный, такой сильный и добрый, и Катара, тихонько взвизгнув, вцепляется обеими руками в его шею, путается пальцами в меховом воротнике и слепо зарывается в его волосы, безраздельно доверяя себя большим и добрым ладоням. Сердце в груди у неё подпрыгивает, как мячик: Сокка её не догонит, не догонит, ни за что не догонит, как бы ни старался, как бы не семенил ногами, как бы не кричал вслед гневно и звонко, что это нечестно, нечестно, нечестно! Честно! Ведь сегодня ей уже шесть, сегодня она уже взрослая…

***

Катаре сегодня тринадцать. Она уже совсем взрослая. Она сама готовит своему брату ужин, потому что знает, что иначе Сокка останется голодным. Она умеет не плакать по ночам от спазмов в желудке, потому что её брат-растяпа не смог ничего добыть. Она умеет в два счёта запеленать ребёнка и улыбнуться его матери, даже если руки дрожат от ужаса: вдруг она что-то делает неправильно? Катара вообще умеет улыбаться при любых обстоятельствах. Ведь она уже совсем взрослая. Смуглые, обветренные руки Катары ловко и цепко сжимают рукоятку кухонного ножа — так непринуждённо и легко, что мысль «Это не только кухонный нож» закрадывается сама собой, и тут же исчезает, растворяется в быстрых движениях, в ярком блеске острого лезвия. Рукоятка нагревается от её ладони так, что уже немножко больно, жгуче сжимать. Девочка быстро и ловко чистит рыбу, только сыплется с шорохом чешуя, да слышится немного сдавленное дыхание. Щёки Катары краснеют, краснеют даже пальцы, до боли сжимающие нож… До тумана в глазах хочется бросить эту вонючую рыбу на чьё-нибудь попечение, отбросить в сторону нож — и кинуться играть в снежки, строить снежные крепости, заниматься магией воды, наконец, а с рыбой пусть разбирается кто-нибудь другой, у неё сегодня, Кох разбери, день рождения! Катара глубоко вздыхает и счищает последнюю чешуйку. Чуточку тоскливо становится от тягостного знания: она этого не сделает. Потому что рыбой заняться некому. Потому что иначе и она, и Сокка останутся голодными до завтра. Потому что мама умерла, а папа воюет где-то там, за сполохами северного сияния, и никто, кроме неё, Катары, не позаботится ни о дуралее-Сокке, ни о ней самой. Никто. Никто-никто. Даже в её день рождения. От этой мысли начинает едко щипать в уголках глаз, будто туда попали острые чешуйки. Катара невидяще смотрит в мусорное ведро, в блестящую чешую, вертит в пальцах нож — лезвие проходится так близко к коже, что девочка рискует оставить на ней тёмно-красный след — и старательно пытается выдавить из уголков глаз острую чешую. А она уже блестит в глазах, вот-вот сверкнёт на щеке яркой искрой… — Катара? Девочка быстро мазнула рукавом по глазам и вскинула голову. — Привет, — она улыбнулась, — ты быстро. — Да, мои воины сегодня понятливее. И меньше просятся «пи-пи», — Сокка немного неловко смеётся, и Катара замечает, что брат сильно напряжён, будто часовая пружина. Положив на стол очищенную рыбу, Катара звонко клацает ножом о разделочную доску, отрезая голову. — Великое достижение, — смеётся она. — Садись, сейчас накормлю тебя. Ты молодец, добыл хорошую рыбину. Глаза Сокки радостно вспыхивают, он чуть приосанивается и гордо вздёргивает нос: — Ну, конечно! А ты как думала. Я очень метко пронзил её гарпуном! — он взмахивает рукой, показывая, как он это сделал. — У неё не было никаких шансов! — Конечно, — смеётся Катара. Она отправляет подготовленную к жарке рыбу в печь, и садится за стол напротив брата. Повисает неловкое молчание. Руки Сокки ни на мгновение не успокаиваются. Он перебирает столовые приборы, переставляют с места на место чашечки с приправами, принимается крутить в руках свой бумеранг… А потом вдруг — Катара даже отшатывается от неожиданности — пихает прямо под нос сестре вырезанную из дерева фигурку медведицы на задних лапах. — Вот! Щёки Сокки горят лихорадочным румянцем. Катара осторожно обхватывает фигуру рукой — она умещается в ладони, остро заточенные ушки слегка царапают кожу — и легко скользит пальцами по округлым бокам. — Что это? — со сдержанным недоумением спрашивает девочка. — Это… Это тотем. Медведь, — Сокка нервно закладывает руки за пояс и старательно смотрит куда угодно: на подбородок сестры, на её плечо, на руку с тотемом, но только не в лицо. — Я слышал… Ну, Пра-Пра рассказывала… Что медведь означает любовь. И подумал, что… — он резко и шумно выдыхает. — Ну, в общем, я это тебе сделал. Можешь не носить вообще, мне всё равно! Вместо ответа Катара только ласково улыбается и аккуратно накидывает тотем на шею. Ей хочется обнять Сокку, да что там, задушить в объятиях до полуобморока, но она только светло и искренне ему улыбается — и идёт проверять рыбу. Ведь сегодня ей уже тринадцать лет. Она уже взрослая — она прекрасно всё понимает. Просто у её брата такая странная манера проявлять любовь.

***

Катаре сегодня пятнадцать. Она уже совсем-совсем взрослая. Она знает, как это: задыхаться и дрожащими руками водить над телом дорогого человека, пытаясь вытянуть, вытащить, высосать из него боль и смерть, и с отчаянием понимать, что не получается. Она знает, как это: мощным потоком сшибать с ног противника, сшибать его водой — тем, что должно целить и дарить жизнь — и видеть, как он задыхается, пытаясь отплеваться, и не успевает, потому что его настигает новая волна. Она знает, как это: обнимать брата не на прощание, не перед охотой, а перед боем, где он может погибнуть. Она знает, как это: из тёплого, уютного спального мешка отправляться прямиком в схватку. Смирять огонь, видеть искажённые ужасом лица, а потом ворчать, что волосы не желают прочёсываться. Она знает, как это: прятать ожоги за одеждой, и желание разреветься за улыбкой. Она, Кох разбери, совсем-совсем взрослая. Ей уже пятнадцать проклятых лет. И отмечать эту дату нет ни времени, ни сил, ни — почти — желания. День Катара проводит как обычно: готовит своим оболтусам завтрак, обед и ужин, слушает шутки Сокки, его препирательства с Тоф, светло улыбается смеющемуся Аангу, рассеянно перебирает пальцами траву и смотрит в небо. Оно сегодня холодное, стылое, но Катаре такое нравится. Холодная голубизна — это цвет глаз её семьи, и кому, как не ей, знать, какими тёплыми могут быть льдинки глаз Хакоды и колючая изморозь в глазах у Сокки. Весь день Катара чувствует на себе внимательный взгляд брата, и весь день тепло и спокойно ему улыбается: всё в порядке, Сокка, это обыкновенный день, ведь мне уже пятнадцать, я же всё понимаю, сейчас война, и совсем не до моего дня рождения. А вечером, когда успокаивающая стылая синь сменяется густой и тёмной сталью, разыгрывается гроза. Катара не может уснуть. Она долго-долго бессмысленно ворочается с боку на бок, бессильно комкает руками край спального мешка, а потом слышит тихий шелест ткани, затем легкие шаги — и чувствует, как к её ногам прикасается горячая ладонь. Сокка выглядит потрёпанным и помятым, пряди по-отцовски жестковатых волос свешиваются на лицо, губы угрюмо сжаты, и горят щёки, и он снова прячет глаза… В небе оглушительно громыхает, и поэтому голос Катары дрожит: — Сокка? — она старательно пытается сделать вид, что только что проснулась. — Ты чего? Эй? Брат молча забирается к ней в спальный мешок и немного грубо притискивает к себе. В мешке сразу же становится тесно и жарко. Ладонь Катары сжимают цепкие пальцы, прикосновение мозолистой руки к запястью ощущается особенно остро, почти неприятно. Сокка шумно вздыхает, устраиваясь поудобнее, и бурчит: — Поздравляю тебя с днём рождения. Прости, подарка я не приготовил, но… Ты ведь ещё боишься грозы, да? Моя сестра не должна бояться в свой день рождения. Глубокое дыхание Сокки над ухом заглушает гром за пределами палатки. От брата исходит терпкий, острый запах здорового тела, стали и дерева, и ночного костра, и от этого тёплого аромата в груди у Катары разливается блаженное спокойствие. Она тихонько сжимает пальцы брата в ответ и на секунду прижимается лбом к его острым костяшкам. Сокка невнятно бурчит что-то сквозь сон (это «что-то» чертовски похоже на «глупая девчонка, что за нежности») и придвигается к ней ближе, касаясь кончиком носа густых волос. Катара тихонечко улыбается и закрывает глаза. Она уже совсем-совсем взрослая. Ей сегодня пятнадцать лет. И она твёрдо знает, что ей не нужны никакие подарки, торты и поздравления — главное чтобы её брат ободряюще сжимал её руку и своим громким дыханием отгораживал её от грозы. И далеко не только от небесной.