The one who cares.

25 августа 1992 года. Ларс уже второй час носился по стадиону из одного конца в другой, чтобы уладить все свалившиеся на него вопросы. Сначала пришлось объяснять, почему они НЕ будут использовать пиротехнику на этом концерте. Ларсу хватило того, что произошло совсем недавно, чтобы у него появилось навязчивое желание вообще никогда больше не использовать пиротехнику. Менеджер, на пару с новым пиротехником, чуть не довели его до белого каления, пытаясь уломать оставить взрывы и огонь хотя бы в правом и левой части сцены, заверяя, что он будет далеко от микрофонов и никто никак не сможет с ними пересечься. Ларс позволил оставить несколько "хлопушек" в интро к One, и только пока никого нет на сцене. Никакого огня. В конце концов, менеджер заметил, что ещё чуть-чуть и Ульрих взорвётся, поэтому поспешил оттащить от него молодого пиротехника, который ещё не познал на себе всю силу датского гнева и поэтому продолжал настаивать и уверять. В конце концов, фанаты приходят послушать их, верно? Обойдутся пока без подобных эффектов. Слишком свежи были воспоминания... Он, пожалуй, никогда не забудет те несколько жутких моментов, которые ему довелось пережить в Монреале... Он помнил, как перешёл на автопилот, играя ритм под плачущую гитару Кёрка, когда изнутри начал подниматься почти ледяной холод от нехорошего предчувствия. Первый столб огня, второй... Джеймс стоит на линии... он не должен там стоять... ОН НЕ ДОЛЖЕН ТАМ... Громадный, словно из ада, факел на мгновение будто скрыл Джеймса из виду. И у Ларса зашумело в голове, он совершенно не помнил, как выскочил из-за установки, как вообще оказался рядом с Джеймсом. Все эти сцены до сих пор проплывали перед глазами отрывочно. На несколько секунд ему показалось, что случилось непоправимое. Сердце чуть не вырвалось из грудной клетки, он не знал, что делал бы если... Но как только он понял, что Джеймс жив, что он дышит, двигается и даже разговаривает, мозг тут же переключился в деловой режим. Некогда было лелеять испуг, надо было брать дело в свои руки. Джеймса удалось увести за сцену, тело сотрясала крупная волна дрожи, лицо перекосило от нестерпимой боли, и он чуть не прибил парня, который задел его по дороге на бэкстейдж. Теперь фоном слышался неспокойный шум тысяч голосов растерянных фанатов. А за кулисами закипел свой собственный хаос, их окружили техники, менеджмент, организаторы, что-то причитающий пиротехник. Ларсу хотелось просто заорать, чтобы все заткнулись и дали подумать. Спасибо Питеру, он помог упорядочить эту бурю. Скорая была уже совсем рядом, на Джеймса накинули какое-то покрывало и дали воды. Глаза у него были совсем дикие, непонимающие. Он был явно в шоке, поэтому Ларс продолжал что-то говорить ему, сам бы уже не вспомнил что конкретно. Потом их окружили медики. Ларс сначала хотел отправиться вместе с ними в больницу, но его убедили, что сначала им нужно объясниться с многотысячной толпой, которая до сих пор не знает, что происходит, а Джеймсу они всё равно ничем не помогут. Ларс кивнул и пообещал Джеймсу, что они приедут следом, как только со всем разберутся. После того как они сделали короткое объявление фанатам и снова оказались на бэкстейдже, он осознал что его самого немного потряхивает от напряжения. Всё казалось дурным сном, и было окружено странным туманом. Оставалось только повторять себе, что всё будет хорошо и что Джеймс жив и это главное. Это уже потом начали приходить мысли о том, сможет ли он играть, и что они предпримут. Это была во всех смыслах адская ночь. Самый пик хаоса, который учинили разгневанные фанаты на улица Монреаля, Ларс и остальная группа наблюдали уже по телевизору в комнате ожидания. Сложно было представить, что всего пару часов назад они ещё играли на этой площадке, а теперь она охвачена огнём, кругом валяются разбитые стёкла и перевёрнутые машины. Просто безумие... Где-то в глубине души Ларс был счастлив, что увидит Джеймса уже в палате. Ему было жутко вообразить, на что теперь похожи его руки, достаточно было увидеть, что стало с гитарой. У него в ушах всё ещё отдавался леденящий душу фальшивый звон лопающихся от пламени струн. Казалось, что он никогда ещё не слышал ничего более жуткого. А теперь наступила полная, иссушающая тишина. Он просто вдруг оказался в совершенно тихой, светлой комнате местной больницы, сидя в кресле и спрятав лицо в ладони. Он почувствовал, как рядом опустился Кёрк и погладил его по спине. Ларс никак не отреагировал, но был ему очень благодарен. Джейсон принял эстафету и теперь он общался с менеджментом и пытался что-то уладить по телефону. Не сказать, что там осталось что-то очень уж неотложное. Джеймс полностью пришёл в себя только на следующий день. Он был притихший и натянутый словно струна. Ларсу не так часто доводилось видеть, как у него из глаз скатываются слёзы. Казалось, это раздражало Хэтфилда ещё сильнее, но как бы он не стискивал зубы, нестерпимая боль от мыслей, что он больше не сможет играть жгла не слабее, чем настоящий огонь. Ларс долго просидел около него, когда ребята уехали. Он обещал, что уж с этим они разберутся. Что в самом крайнем случае Джеймс всё ещё может петь и это главное, потому что он голос и сердце группы. С гитарой они разберутся. Тем более врачи дают хорошие прогнозы, и если он будет соблюдать все предписания, то сможет полностью восстановиться. Надо было только набраться терпения. А с этим у Джеймса всегда были проблемы. У него не было особого настроения разговаривать, прямо сейчас он ненавидел весь мир. Особенно эту больницу и медсестёр, которые приходили и пытали его, будто ему и без того недостаточно больно. Поэтому с одной стороны болтовня Ульриха раздражала, но с другой стороны не хотелось оставаться одному. Он заставлял его взять себя в руки и не расклеиваться окончательно. Тем более хоть он и не причитал над его постелью, но в его голосе была та необходимая доза сочувствия, которая помогала Джеймсу понять, что он не один в этом дерьме, и кто-то понимает, как ему хреново. А бледное лицо Ульриха и круги вокруг глаз явно свидетельствовали о том, что он переживал за него. Какими-то неведомыми усилиями ему удалось убедить Джеймса, что нельзя опускать руки, а наоборот придётся бороться, чтобы вернуться к нормальной жизни как можно скорее. Перед тем как уйти, Ларс сказал: "Через две недели будем на сцене, вот увидишь!". Потом пришлось уступить место Франческе. *** Получилось почти точно так, как Ульрих и говорил. Прошло чуть больше двух недель, а они уже были в новом городе, дожидаясь своего первого, после инцидента, концерта. Конечно пока и речи не шло о том, чтобы держать гитару, но петь он действительно мог. Все решили, что чем раньше они вернутся на сцену, тем быстрее Джеймс пойдёт на поправку. Дома он начинал сходить с ума. Это было заметно даже по Франческе, которая последнее время ходила мрачнее тучи. Ларс как раз показывал сетлист осветителю, когда к нему подошёл ассистент и попросил зайти в гримёрку, мол, Джеймс его зовёт. Ларс тут же сгрузил все листы опешившему мужчине и быстрым шагом направился в комнату в конце коридора. За ним было увязалась камера, но он кинул такой устрашающий взгляд на оператора, что тот тут же опустил объектив и повернул в другую сторону, поймав в поле зрения Кёрка с гитарой наперевес. Джеймс действительно обнаружился в гримёрке. Кроме него никого больше не наблюдалось. В комнате пахло стерильной марлей и какими-то больничными растворами. Джеймс сидел за столиком, на котором лежала клеёнка, бинты, и всякие бутылочки и мисочки. — Эй? — он окликнул Джеймса. — Ты меня звал? — Да. Закрой дверь, — голос у него был хриплый, мрачный и натянутый. Ларс пока ничего не понимал, прикрывая за собой окрашенную белой краской старую дверь. Джеймс выбрал не очень удачное время поговорить, потому что ему ещё нужно было зайти к звуковику и... — Можешь... помочь мне? — не глядя на него попросил Джеймс. — Помочь? Чем? — не понял Ларс. — Сменить повязку, — его чуть хрипловатый голос звучал глухо, будто где-то внутри ему приходилось сдерживать раненного зверя, рвавшегося наружу, чтобы разнести всё вокруг. — Но... аммм... — он поймал его врасплох. Ларс ожидал чего угодно, только не просьбы помочь с повязкой. — Почему я? Где медсестра? — Ушла. — Как? Почему ушла? — Я её выгнал, — мрачно отозвался Джеймс. — Какого чёрта, Джеймс? Ты же знаешь, что тебе пока нужна её помощь! — Франческа иногда справлялась вместо неё. — Тогда я позову Фран, хорошо? — Ларс уже было повернулся к двери, чтобы побыстрее найти девушку. — Нет. — Что нет? — Не зови её. Мы поругались. — Но... но... когда? — Только что. Хэтфилд всё ещё не поднимал на него взгляд, а кепка так и вообще скрывала пол-лица. Он сидел на стуле, широко расставив ноги и постукивая пальцами левой руки по колену. — Почему? — Ты поможешь или нет? — раздражённо спросил он. — Джеймс, что происходит? — Ларс подошёл ближе и сел рядом с ним, подтащив поближе соседний стул. Мужчина какое-то время молчал, потом тяжело вздохнул и запрокинул голову. — Франческа недостаточно смочила повязку, она присохла с краю и отодралась вместе с корочкой. А я... ну не то, чтобы ударил, просто откинул её руку в сторону, — виновато добавил он. Чувствовалось, что ему было ужасно стыдно. — Я пробовал извиниться, но она сказала, чтобы я теперь сам разбирался со своей рукой. Ларс покачал головой и подумал о том, что надо будет сказать Фран, что Джеймс очень переживает и раскаивается. — Ты меня осуждаешь, да? — хмуро спросил вокалист. — Нет, Джеймс... Просто... постарайся держать себя в руках, ладно? Я понимаю, что тебе ужасно больно и всё такое, но она не виновата, она хочет помочь. — Это я и без тебя знаю, — огрызнулся Хэт и тут же пожалел об этом. Хотя, казалось, Ульрих на него не обиделся. Ведь если сейчас и он уйдёт, то станет совсем туго. — Извини. — Всё в порядке, — отмахнулся Ларс. — Ну так что, поможешь мне? — с надеждой попросил Джеймс, впервые глянув ему прямо в глаза. — Меня ты вообще вырубишь, если я что-то не так сделаю, — не очень весело хохотнул Ульрих. — Давай я позвоню и приглашу другую медсестру или... — Я не хочу никаких медсестёр! — рявкнул он. — Пожалуйста... — Но я даже не знаю что и как делать... — Я скажу, просто помоги, ладно? Обещаю, что... буду держать себя в руках, окей? Джеймс редко просил таким тоном и редко ТАК смотрел на него. Ларс просто не нашёл в себе сил отказать. Он понимал, что не нужно было идти на поводу у Хэтфилда, но всё-таки решился и сел поближе, оглядывая поле предстоящей деятельности. — Что делать? — вздохнул он. Губы Джеймса тронула едва заметная улыбка. — Сначала надо вымыть руки. Если что, перчатки вон там, в коробочке. — Джеймс не знал, от чего щёки начинают краснеть. Было заметно, что Ларс тоже смущён. Ульриху пришлось повоевать с перчатками, которые никак не хотели надеваться на влажные руки. Ему даже удалось развеселить Хэтфилда своими бесплодными попытками. А потом Ларсу было уже не так смешно. Он теперь вообще боялся трогать Джеймса за руки. Он не понимал, как можно справляться с такой болью. Он однажды обжёгся о плиту и ему даже представить было страшно, если бы точно так же болел не просто палец, а вся рука. Обе руки. Он заметно нервничал, пришлось даже собрать волосы в хвост, чтобы не мешались. Джеймсу было странно наблюдать такого Ларса. Вряд ли он когда-либо касался его настолько осторожно. От усердия он даже закусил кончик языка, стараясь не доставлять излишний дискомфорт. Он в точности делал всё, что говорил Джеймс. Осторожно размочил в растворе старые повязки, потом приложил к обнажённым ранам на коже салфетки, пропитанные обезболивающим раствором. Они подождали пару минут, пока они подействуют, и Ларс смог продолжить. Он всё делал предельно аккуратно и сосредоточено. Признаться, Хэтфилд не ожидал от него такого. Медсестра всё делала будто на автомате, обращаясь с рукой без особых церемоний. Она просто делала свою работу. Фран была куда нежнее, но при этом была в ней какая-то женская жёсткость в духе "терпи, ты же мужик". Какая к чёрту разница? Будто у мужиков нервные окончания устроены по-другому! Она не боялась его трогать, просто старалась делать всё правильно. Хэтфилд понимал, что в нём проснулся капризный эгоист, но не мог ничего с этим поделать. К его вящему удивлению, Ларс так боялся сделать ему больно, что действовал аккуратнее и той и другой. Конечно от Ларса не укрывалось, как он сжимал в кулак здоровые пальцы и стискивал зубы, когда было особенно неприятно, но тем не менее всё прошло лучше, чем Ларс ожидал. Он-то думал, что всё закончится синяком под глазом. — Ну вот, готово, кажется, — Ларс потёр глаза рукой, не касаясь перчатки. — Не давит? — Нет... у тебя здорово получается, — тихо заметил Джеймс. — Правда? — зелёные глаза просияли. — Да... спасибо. — Рад помочь, — драммер улыбнулся и похлопал его по плечу. — Я пойду? Мне надо поговорить с Майком... — Да-да, конечно, — Джеймс закивал и принялся убирать всё со стола. — Джеймс? — М? — Помирись с Фран? — предложил Ларс. —Боишься, что опять тебя попрошу? — криво ухмыльнулся Хэтфилд, боясь признаться, что в глубине души, ему хотелось попросить об этом Ларса, даже если они сейчас же помирятся с Франческой. — Амм... да нет, — просто ответил датчанин. — Если что, зови. Джеймс ещё какое-то время смотрел на дверь, закрывшуюся за Ларсом и думал о том, что бывают странные ситуации, которые говорят о людях больше, чем многие годы, проведённые бок о бок.