Медведи

Мэтт посмотрел по сторонам, как будто не решаясь читать дальше, но потом всё-таки вернулся к тексту: "Да, я очень многое тут написал о своей ненависти. И это лишь доказывает, что я, наверное, самая глупая и непоследовательная страна из всех. Ал извинялся на протяжении целого часа. Я совершенно не собирался его прощать, но он умудрился мне напомнить некоторые эпизоды из прошлого. Я слишком сентиментален, а потому расчувствовался. Ал углядел перемену в моём настроении и тут же развил благодатную тему воспоминаний. И, надо признать, сделал совершенно правильно. Всё-таки брат принёс в мою жизнь больше хорошего, чем плохого. Ох, всё написанное мною, должно быть, напоминает слезливый дамский роман, а я ведь всего лишь пишу то, что думаю сам. Какая прелесть! Я думаю, как автор пошлых книжонок. Тем не менее, Алу бы это наверняка понравилось. Он не менее сентиментален, чем я сам. Видимо, это у нас семейное... В общем, подводя итог этой истории, могу сказать, что остаток дня мы с братом веселились, а я понял, что люблю его, несмотря ни на что!" - Ну, это... - Англия собирался сказать что-то глубокомысленное и, возможно, объяснить мораль этой истории, но его слова были заглушены дичайшими воплями Америки: - Братик! Я тоже тебя люблю! Мой братик! Я... я защищу тебя ото всех! - кажется, Америка даже расплакался от нахлынувших чувств, пока Мэтью что-то лепетал, смущённый таким проявлением братской привязанности. Когда Альфреда удалось оторвать от Мэтта, Англия с тревогой покосился на Россию. Тот, однако, выглядел вполне весёлым. И всё же Артур предпочёл увести Америку от греха подальше. - Я, пожалуй, пойду на кухню, приготовлю нам что-нибудь поесть... - Но мы и так на кухне! - удивился Мэтью. - Да? А... Тогда... Идите-ка вы в гостиную, а я тут что-нибудь приготовлю... Америка, ты мне поможешь, ладно? - Что ты затеял? - теперь изумлялся уже Франция, - вы оба отвратительно готовите! Но, насколько я помню, еду друг друга вы тоже не переносите! И... - Всё в порядке... Просто Англия думает, что меня и Америку нужно держать подальше друг от друга. Он совершенно прав, кстати. Мы с Мэтью подождём в гостиной, а вы займитесь обедом. Англия, раз уж его еда и впрямь так плоха, может приготовить нам чай, верно ведь? - страны согласились с Россией. Америка пробовал протестовать против разлуки с братом, но Англия был неумолим. По его невысказанному, но твёрдому мнению, само присутствие России в помещении, где заваривали чай, вредило вкусу напитка. Мэтью и Иван направились в гостиную, где разместились каждый в своём кресле. Мэтт чувствовал себя неуютно, и диалог пришлось начинать России: - Мэтью, а зачем ты прочитал нам ту историю? Ты ведь говорил, что будешь читать нам только то, что по твоему мнению требует уточнения... - Ну, сначала я хотел вас спросить о поведении Америки и о тех неприятностях, в которые Канада... или я... из-за него влипал. А потом я как-то увлёкся. Для меня почему-то было важно прочесть это всё. Понимаете, когда я услышал всё то, что было написано в том дневнике, сказанное моим собственным голосом, я вдруг ощутил, что и впрямь люблю Америку, как своего брата. Странно это... - Да, наверное. Зато ты узнал, что он тоже тебя очень сильно любит, не правда ли? - Мэтт кивнул - Хорошо, - продолжил Россия, - а не хочешь ли узнать, что я чувствую к тебе? Сомневаюсь, что ты много писал о наших отношениях. Мы не так уж и часто общались... Поначалу, мне было довольно сложно научиться замечать тебя. Я до сих пор испытываю трудности с этим... Впрочем, сейчас я не об этом, - Россия говорил медленно и ласково, но как только он делал очередную паузу, внутри Мэтью чернильным комком, не давая дышать, принимался пульсировать страх. Иван не обращал на это никакого внимания и неторопливо рассказывал, - я хотел поговорить о том, что сложнее, чем просто увидеть тебя, это увидеть в тебе друга или хотя бы возможного союзника. Вы с Америкой слишком похожи. Иногда, мы с тобой играли в хоккей. Когда ты начинал побеждать, твоё выражение лица было совсем как у него... Мне приходилось сдерживаться... А ведь так хотелось сорвать с тебя шлем, взять тяжёлую клюшку и бить... просто бить, окрашивая лёд твоей кровью. Знаешь, как красиво выглядит окровавленный лёд? Кровь стран ярче, чем у людей, она такого приятного багрового цвета... - Мэтью вздрогнул и попытался вжаться в кресло. Заметив это, Россия поднялся с места и схватил его за плечи, лишая возможности двигаться, - спокойнее... Я не причиню тебе вреда... Спроси у Кумаджиро, если хочешь. Он-то знает... Он многое знает... - голос Ивана звучал убаюкивающе, как сказки генерала Мороза, которые заставляют людей засыпать навечно. Мэтью дёрнулся и дрожащим голосом позвал Кумаджиро. Медведь куда-то исчез, пока все были заняты дневником Канады, и Уильямс надеялся, что его друг где-то неподалёку. К счастью, так оно и оказалось. Кумаджиро сидел прямо под креслом Мэтью. Он высунул наружу свою мордочку и произнёс: - Да. Россия свой. Он такой как мы. Только запутался. Ничего. Не надо его бояться. Он поможет Канаде. Я обещаю, - после этого Кумаджиро вернулся на место и, кажется, задремал. Нельзя было сказать, что Мэтью совсем избавился от страха, но хотя бы противные мурашки убрались с его кожи, предпочтя отплясывать где-то в другом месте. Мэтт сделал глубокий вдох, а Россия решил, что может продолжить: - Я ведь не всё ещё сказал тебе. Ты ведь такой пугливый. Когда ты пытался что-то сказать, а потом запинался, краснел и обрывал свои мысли, которые никто не желал выслушивать, я смотрел на тебя. Ты был таким беззащитным в эти минуты! Наверное, если бы я по-настоящему захотел, я мог бы захватить себе всего Канаду и поначалу никто бы даже не заметил этого... Честное слово, Матвей, ты такая прелесть! Мне так хотелось унести тебя прочь, подальше от других стран, чтобы Канада был только мой. Спрятать тебя ото всех, запретить всем смотреть на тебя, говорить о тебе, думать о тебе... Было бы так здорово, верно? - лицо Ивана приобрело ещё более маниакальное выражение, чем прежде. При этом, он смотрел не на Мэтта, а словно бы куда-то вглубь себя и обращался тоже скорее к себе самому, - у всех дела, дела. Одни проблемы дома. Уйма работы. А у меня такой милый и тихий Канада. Только мой. Я ведь люблю тишину... Нам с тобой было бы очень хорошо жить вместе... Хочешь стать единым со мной? Хочешь, а? Матвей... - Мэтт почувствовал, как по его виску скатилась капля холодного пота. Ему не следовало так пугаться. Он в хорошей физической форме, совсем рядом лежит верный Кумаджиро, на кухне сидят целых три человека, а Россия не вооружен ничем, да и не выглядит таким уж крепким, несмотря на свой немалый рост. Конечно, Мэтт сможет защититься при необходимости, так чего же ему бояться? Или это безумие? Сумасшествие, которое явно владеет Россией, а теперь собирается перекинуться и на Мэтью, уже понявшего, что это значит: сходить с ума от ужаса. И тут всё вдруг прекратилось. Из глаз Ивана пропал весь тёмный туман, вернув им оттенок прозрачности. Он улыбнулся и тихо сказал: - Но сейчас такие мысли одолевают меня всё реже... Думаю, мы всё-таки стали друзьями. Я научился воспринимать Канаду как равного. Я больше не злюсь на него и не хочу присвоить себе. Я только хочу помочь ему. А ещё, Матвей, не говори своему брату об этой нашей беседе, ладно? Думаю, ему совсем не понравится всё сказанное мной. Ну, может пойдём на кухню? Посмотрим, как там у них обстоят дела? *** Мэтью находился в совершенно разболтанном состоянии. Кое-как, с помощью Америки, ему удалось выставить из дома другие страны, сославшись на свою усталость. Сейчас он лежал на кровати рядом с Альфредом. Попросив новоприобретённого брата рассказать что-нибудь об их жизни, Мэтью с удовольствием предался раздумьям о сегодняшнем дне, почти не вслушиваясь в счастливые разглагольствования Америки. Почему-то в голове Уильямса прописался Россия. Он хихикал и не желал оттуда уходить или хотя бы сдвинуться, освободив место для других мыслей, потому Мэтью волей-неволей пришлось задуматься об этом странном парне. Россия определённо был один-единственный и его не подменяли таинственные братья-близнецы или какие-нибудь клоны. Тем не менее, Иван несколько раз умудрился кардинально изменить своё поведение. Когда Мэтт только встретил его, то Россия говорил спокойно и разумно, во всех его словах присутствовало рациональное зерно; потом, когда речь зашла об Америке, стал невероятно жестоким и кровожадным, до смерти испугав Мэтта; а затем, во время обеда, он преобразился снова, ведя себя как нечто среднее между добрым ребёнком и заботливым старшим братом или, если сказать точнее, как заботливый брат в представлении доброго ребёнка. Америка дико ревновал и кричал, но вывести Ивана из себя у него на этот раз не получилось и это была ещё одна странность в поведении России: то он приходит в неописуемую ярость при одном упоминании Альфреда, то вдруг проявляет стоическое спокойствие при явных провокациях... Да, Россия явно был кем-то непостижимым. Такой простой с виду, он оказался вдруг окружён разнообразными загадками: от глупых и смешных, до серьёзных и, вероятнее всего, трагичных. Мэтт не хотел думать о грустном и начинать копаться в безумии Ивана, поэтому он постарался немного поднять себе настроение размышлениями обо всяких нелепицах. Например, как Ваня умудрился несколько часов провести в тёплом, хорошо отапливаемом доме, не снимая шерстяного шарфа, от одного взгляда на который Мэтту становилось непереносимо жарко. После нескольких гипотез в духе: Россия носит просторную одежду, потому что прячет там миниатюрные холодильные установки, которые и позволяют ему носить зимнюю одежду в любых условиях, Мэтью почувствовал себя куда лучше. Он не смог сдержать улыбки. Альфред быстро покосился на него и Мэтт ощутил неловкость, решив, что обидел Америку. Но тот лишь с довольным видом отметил, что Мэтт становится прежним и вернулся к своим, казалось, бесконечным рассказам. Мэтью понял, что болтовня Америки его изрядно утомила и неуверенно сказал: - Ты так интересно рассказываешь, но, честно говоря, у меня уже глаза слипаются. Давай мы ещё поговорим завтра, ладно? Просто сегодня был такой день... столько потрясений... - Америка, всё ещё находившийся в умилении из-за недавнего происшествия с дневником, не стал противиться и удалился из комнаты. Естественно, Мэтт и не собирался засыпать, слишком много вопросов всё ещё будоражили его рассудок. Вот тот же Альфред. Когда Мэтт смотрел на него, он не помнил даже, а просто понимал, что это его дорогой старший брат, который бывает эгоистичным, но за которого он всё равно готов драться с любым. Но стоило Альфреду уйти из комнаты и Мэтью сразу стал мучиться: ну какого чёрта он позволяет этому крикливому придурку до сих пор находиться в его доме? А позови его обратно - снова будет прилив странной нежности. Конечно, было разумное объяснение всему этому и оно заключалось в том, что Мэтью и впрямь Канада, чья память подверглась изменениям. Только Уильямс отказывался принимать это на веру. Или скорее так: он был готов в это поверить, пока сидел с Америкой и остальными, но чем меньше стран, или людей, называющих себя странами, было поблизости, тем больше сомнений появлялось в голове парня. Впрочем, другие версии событий по своей фантастичности ничем не отличались от этой и включали в себя переселение души, раздвоение личности, параллельные миры и прочую чепуху, годную только для литературы определённых жанров. А для чего годна идея с персонифицированными нациями? Разве что для какого-нибудь наркотического угара или бреда безумца... А может так оно и было? И Мэтью от одиночества слетел с катушек, попав в такой замечательный мир, где у него есть любящий брат, целых два отца и ещё один парень, который признавал, что не против забрать Мэтта в личное пользование. Самое простое и логичное объяснение всему происходящему. Итак, сейчас было самое время либо признать себя законченным психом, смирно лечь на кровать и ждать добрых санитаров, либо попробовать построить другие гипотезы. Прибывание в психиатрической лечебнице не казалось Мэтту заманчивой перспективой, поэтому он выбрал второй вариант. Первым делом, он решил порыться в фотографиях. Из дневника Канады ему было известно о семейной поездке "в гости к Сейшелы", а сам он помнил о путешествие на Сейшелы вместе с однокурсниками. Исходя из того, что только одна из этих версий является правдивой, так как допустить существование двух Мэтью, живущих в одном доме и при этом не знающих друг о друге было бы странным, он начал искать снимок, сделанный во время того самого достопамятного визита Сейшельских островов. Снимок должен был пролить свет на то, какое же из двух воспоминаний являлось реальным. Тихонько, чтобы Альфред в другой комнате ничего не услышал, Мэтью листал альбом за альбомом, пока не нашёл искомый. В волнении, он раскрыл его на нужной странице и замер. Это было совершенно, абсолютно, безусловно, стопроцентно невозможным, невероятным и абсурдным, но реальным фактом. Там было две фотографии. Одна изображала Мэттью в окружении хорошо знакомых ему лиц его сокурсников, а другая рядом с менее знакомыми, но узнаваемыми Францией, Англией, Америкой. И что же делать сейчас?