Сказки детям - не игрушка! - 4: Тело для Кощея

Отраженные лучи солнца брызгами света ударили Ирке в глаза, отразившись от серебристой ленты реки. - Ах! - Бледная рука дернулась, защищая лицо от блеска. Царевич же только прищурился, наблюдая за искрящейся водой. Ирка с недоумением покосилась на него, не убирая "козырька". Свет ему прямо в глаза бьет, а этому чуду хоть бы хны? Даже глаз не прикрыл. Мир вокруг буйствовал красками - казалось, природа изо всех сил цепляется за последние часы. Солнце гордо возвышалось на поразительно чистом и синем небосводе - как будто из книжки сказок картинку повесили и решили, что никто этого не заметит. Деревья, на которых листва причудливо перемешалась зеленым, желтым и багряным цветом, радовали глаз - казалось, что и этот пейзаж нагло уперли со страниц. Речка серебристой змеей извивалась между холмов - тонкая и звенящая. Опс... только вот что-то она слишком тонкая. Ирка пригляделась, сощурив глаза. Кажется ей, или река и в самом деле немного обмелела, обнажив тонкую полоску берега? На этой полоске, бессильно поникнув, сушились под солнцем мелкие водоросли, внося контраст в эту жизнерадостную картину кругом. И напоминая, что не за горами - треск в ткани миров. Девушка снова покосилась на застывшего столбом царевича. Тот волочил на себе заплечный мешок, которым их снабдил Шелестняк ("Кто, бестолочи березовые, в поход без всего-то ходит? А то, что дверь мировая у дуба крепкого да старого находится, позабыли? Вы как в Лукоморье-то потащитесь, олухи царя небесного?!" И тяжеловесное: "На ночь у меня останетесь, безголовые..."). Кстати, Ирка не говорила лесному батьке, куда конкретно они направляются. А цель не раскрывала тем более - знала, что леший их остановит. Да вот только она совсем позабыла старую фразу Шелестняка: "Где лес - там и я". А леса вокруг хватало... И это удивляло Ирку - леший отпустил их восвояси, провизии дал да еще на прощание и перекрестил... А это могло значить одно - угроза, просыпающаяся в Тридевятом, настолько сильна, что даже Шелестняк, скрепя сердце, отправил их в опасное путешествие. - Русалки не врали, - выдохнула Ирка. - А? - рассеянно уронил царевич. - Бэ, - буркнула Ирка. - Пошли. Она не могла, как раньше, спокойно с ним разговаривать. И причиной этому был страх - банальный страх, который оплел своими мерзкими щупальцами Иркино сердце после разговора с лесным батькой. При каждом взгляде на Ивана - случайном ли, пристальном - этот страх просыпался и, оставляя после себя след противной слизи, дергал этими самыми щупальцами, как бы напоминая, что стоящим рядом с ней человек, может, и не человек вовсе. "Шелестняк сказал, что от тебя тянет могилой, - думала Ирка, то ли с жалостью, то ли с испугом глядя на него. - Почему от тебя тянет могилой?!" Иван начал спускаться вниз, осторожно балансируя с мешком за плечами. Ирка последовала за ним, буравя взглядом его спину - словно надеялась, что прочитает там все объяснения насчет случившегося с царевичем. Девушка сделала еще один шаг, и ее нога неожиданно повисла в пустоте, лишний раз подтверждая правило - смотрите, люди, под ноги... Веселая куча мала с торчащими в разные стороны, как волосы в прическе "взрыв на макаронной фабрике", конечностями покатилась, сшибая все растения подряд, вниз - прямо к заманчиво блестящей воде. Если бы речки могли усмехаться, то Смородина сейчас бы злорадно хихикала, поджидая неожиданных гостей и распахнув для встречи мокрые объятья. Припозднившиеся комары (которые должны были впасть в спячку, вообще-то, но аномальное осеннее тепло милостиво взяло их под свое крыло) аж замерли в воздухе, прекратив противно звенеть, и с интересом принялись дожидаться конца "путешествия". Наступила полная тишина - всё и вся ждало долгожданного "плюх"... "Плюх" не получился - "куча-мала" притормозила на самом краю речки, отметив путь своего спуска милой небольшой траншеей. Комары, обломавшись со зрелищами, принялись пикировать на неудавшихся артистов, явно собираясь наверстать свое хотя бы на хлебе. Ирка разочарованно пищащих комаров не замечала - упершись руками по обе стороны от головы царевича, она, замерев, смотрела ему в глаза. Что это было - наваждение? Осеннее золотое наваждение, шуршащее опавшими желтыми листьями и пахнущее сухой травой; блестящее красным яблочным боком и хрустящее корочкой свежеиспеченного хлеба? Звенела река, так же звенели комары, но все звуки словно исчезли, натолкнувшись на невидимую, но ощутимую стену возле двух тел, которые сплелись в невольном объятии. Лишь было слышно тяжелое дыхание да едва ощутимый звон хрусталя солнечных лучей, касающихся темных и русых волос. Черные глаза напротив серых. - Ирка... - Звук собственного имени вызвал у нее короткую дрожь; дернулось плечо, и через него свесилась вниз темноволосая коса, коснувшись кончиком земли. Ирка глядела в такие знакомые серые глаза и узнавала их. Это они - глаза ее царевича, которого она потеряла. Знакомые, глубокие, с озорной смешинкой, искоркой вспыхивающей в зрачках; с затаенной нежностью, которую, как он ни прятал, Ирка всегда могла уловить. На лице Ивана внезапно проступила злость - такая же знакомая, как и его глаза, и такая же чуточку подзабытая. Эта злость охватывала его, когда Ирка умудрялась ляпнуть или сделать что-то ну явно не то. - Ты!.. И тут Ирка почувствовала резкую боль на щеке. - Ай! Она хлопнула себя по лицу, едва не свалившись носом вниз. Трупик не успевшего попировать комара свалился с щеки, на его лице... морде... физиономии... - да черт его знает, на чем! - замерло навсегда выражение: "За что?..". Когда Ирка перевела взгляд на царевича, тот уже не злился, а недоуменно разглядывал ее. - Ты слезать собираешься? Смешинка и нежность из его глаз испарились со скоростью гопников, увидевших заветный и родной полицейский уазик. Брови сошлись у переносицы - кажется, царевича уже начало порядком раздражать, что его спутница разлеглась на его же бренном теле. С каким отчаянием Ирка увидела это! - Да, конечно, - как со стороны, услышала она и неловко скатилась вниз. Солнце ласково коснулось ее плеч, словно утешая. Ирка дернулась. Иван поймал ее недоуменный взгляд и нахмурился. - Что? Ирка вздрогнула и покачала головой, проглатывая комок в горле. - У тебя рубашка грязная, - выпалила она первое, пришедшее в голову. На что сейчас были похожи ее чувства? На растрепанную стопку бумаги? Ирка чувствовала, как эту стопку разносит ветер, устилая шуршащим ковром землю. Осталась лишь обида и непонимание - как у ребенка, которому показали волшебную страну за дверью, а потом взяли и захлопнули створку, не придав этому значения. Она поднялась, отряхивая джинсы и темно-оранжевую водолазку - несмотря на прочно держащуюся температуру в плюс двадцать, Ирка решила перестраховаться и одеться потеплее. Вода заговорщицки плеснула рядом - им удалось приземлиться рядом с краем реки. "Традиция, однако," - рассеянно подумала Ирка, мельком припомнив все свои спуски к Смородине. Ей оставалось только надеяться, что на этот раз рядом не окажется никакого дракона. И сумасшедших русалок, утягивающих к себе под воду все, что движется. - Э-э-э... - протянул царевич, недоуменно глядя на безмятежную речку. Ирка, очнувшись, усилием воли загнала все тревоги подальше - над этим она подумает потом. Сейчас надо было как можно скорее прорваться в Тридевятое - кто знает, что может сделать Ядвига с Андреем? - Вот мы и дошли, - поговорила Ирка, тупо сверля возвышающийся неподалеку мостик. - И что дальше? - Что? - эхом откликнулся Иван. На спешно собранном совете они решили сперва взобраться на мостик, а там, глядишь, что-нибудь само сделается - вера в "авось" никогда не оставляла Русь-матушку. Отмахиваясь от расплодившихся комаров, путешественники пошлепали по воде к полуразрушенным доскам. Естественно, и Ирка, и царевич тут же промочили ноги по щиколотку - хорошо хоть, уровень воды в Смородине понизился, иначе пришлось бы промокнуть поосновательней. А так только ступнями отделались. Мостик, несмотря на ясное небо и теплые солнечные лучи, был мокрым и холодным. Ирка передернулась - разбухшие от воды доски были скользкими и противными. Иван полез первым и втянул Ирку за собой. - Итак, что дальше? - задала Ирка давно мучивший ее вопрос. Как она и боялась, царевич раздраженно пожал плечами. Кажется, он чувствовал себя глупо - стоит на качающихся под ногами досках, рискует сверзиться в речку и ждет чуда. Нелепая ситуация. Ирка полностью разделяла его чувства, ибо ощущала то же самое. Но, в конце концов, это Ивану пришла в голову мысль открыть проход самим, с помощью чужой волшебной силы. Пусть сам и думает, что делать. Придавленная напрочь этой подлой эгоистичной мыслью, Ирка растерянно оглядывала окрестности, пока царевич размышлял. - Эй, красна девица, - донесся до ее уха шепот. Сначала Ирке показалось, что это заговорила вода - шепот был журчащим, как переливы реки. Но потом ее взгляд уцепился за русоволосую голову, высунувшуюся под мостом и прячущуюся в тени. - Не говори ничего! - испуганным ручейком прошелестел шепот. Ирке в лицо уставились огромные черные глаза. - Меня тут для тебя нету, а для царевича твоего - в особенности... Ирка подавила глупое желание заорать во всю ивановскую: "Он не мой!" и сделала вид, что усиленно интересуется качающимся на воде водорослями. Едва заметная тень под мостом кивнула. - Боюсь я его, не надо, чтобы он обо мне знал... - услышала Ирка и, соглашаясь, едва заметно опустила подбородок вниз. Она прекрасно понимала, чего боится русалка. - Я-то знаю, что вы в Тридевятое идете - Шелестняк передал... "Интересно, существует ли что-нибудь, что можно было бы в этой местности сохранить в тайне?! - с раздражением отметила Ирка. - Такое ощущение, будто мы объявление по радио сделали. Или что тут у них - блюдце да яблочко?" - Сила твоя, хоть и чужая, но поможет тебе в этом деле, - продолжила журчать вода. - Ничего не бойся и смело с моста шагай. Испугаешься, засомневаешься хоть на мгновение - дверь не откроется, да еще и в лоб тебе даст. Иван поднял голову и огляделся. Потом толкнул Ирку плечом: - Слышишь? - Что ты! - откликнулась Ирка, торопливо пытаясь запомнить, что ей нашептала русалка. - Это тебе кажется. То есть, от них требуется только сигануть с мостика? Хороший совет, конечно, ничего не скажешь. Вот только как тут не сомневаться, если дверью между мирами здесь и не пахнет, а вода внизу так реалистично журчит? Да и царевичу фиг втолкуешь, что от него нужно. Не поверит или сам вниз спихнет, чтобы макушку, перегретую солнцем, охладить... Ирка взглянула на Ивана и покачала головой. Нет. Не спихнет. Поверит. Он сейчас во все поверит, лишь бы дверь открыть. Слишком уж велико отчаяние в его глазах - ничего ведь так и не придумал. А Ядвиге наплевать будет, она пообещала - она сделала... - Ты готов? - спросила Ирка, глубоко вдыхая. Нет, слабое звено здесь она сама - сможет ли без сомнений шагнуть вниз? Не отшатнется? Не посмеется ли над словами русалки? Какая же это трудная задача - поверить. - К чему? - горько ответил Иван, с ненавистью глядя на мокрые доски. - Я не знаю, как открыть эту чертову дверь. Я не знаю! Его крик был настолько полон отчаяния, что у Ирки сжалось сердце. - Я знаю, - тихо проговорила она, пытаясь прогнать назойливо вьющиеся сомнения из головы. Царевич резко вскинул голову и поглядел на нее. Его глаза, затуманенные чувством бессилия, прояснились - в них промелькнула безумная надежда. - Ты... откуда? - хрипло спросил он, делая шаг к ней. Ирка едва сдержалась, чтобы не отшатнуться - настолько был неожиданным его порыв. - Просто поверь мне, - все так же тихо, но твердо сказала она, делая такой же шаг навстречу. - Ты веришь мне? Их руки встретились, и над рекою повисла тишина. Что промелькнуло в его глазах - след ли бывшего Ивана, тень сомнений или все же готовность поверить? Ирка не стала докапываться до истины. Ее пальцы переплелись с теплыми пальцами царевича, и внезапно она поняла, что готова довериться судьбе. Судьбе, как ни смешно, с лицом русалки. Что их ждет по ту сторону двери? Злобная стая? Ядвига? Сам пробудившийся Кощей? Ирка думала не о них, делая шаг с моста. *** Сначала она боялась, что вот-вот погрузится с головой под воду. Тело ожидало неминуемого удара - и, осознавая это, Ирка крепко зажмурила глаза, изо всех сил цепляясь за руку царевича. Его пальцы, ощущая ее прикосновение, сжали в ответ ее ладонь - и вдруг Ирка почувствовала, как выскальзывает из ее хватки запястье Ивана. Вместо ожидаемого удара об воду Ирка ощутила, как по ее телу вдруг прокатилась волна холодного пламени. Она не открывала глаз, но каким-то чудесным образом видела все - как тускнеет вокруг радостный пейзаж, как меркнут солнечные лучи, как разверзается над поверхностью реки серая воронка... И две фигуры, летящие вниз с моста, с легкостью вошли в самую ее середину, как нож в масло. Полыхнуло слепящей вспышкой, прокатился порыв ветра по реке... и воронка исчезла, забрав с собой путешественников. Где-то под мостом охнула русалка и, зажав себе рот узкой ладошкой, сдавленно всхлипнула. Покачнулись окрестные деревья, и легким стоном всколыхнулась земля - побежала по воде тонкой паутинкой рябь... И все стихло. - Прости, девица, - прошептала русалка, давясь своими слезами. А где-то в междумирье, изо всех сил цепляясь друг за друга, летели Ирка и Иван. Их вытолкнуло из вспышки радуги взрывом света. Привычно сжало на миг грудь, привычно в легкие ворвался спустя секунду (но такую долгую!) кислород... Ирку швырнуло на ближайшую сосну, крепко приложив спиной к дереву. Из ее тела в это мгновение вышибло весь желанный воздух - и девушка свалилась на землю, неловко вскрикнув и взмахнув руками. Тридевятое приветствовало ее привычным способом - синяками и грязью... Вставая на четвереньки, она закашлялась, сжав одной рукой свое горло, с которого слегка сполз, обнажая бледную кожу, оранжевый ворот водолазки. Кашель вырывался с трудом, с хрипами, болезненно раздирающими грудь. Коса растрепалась, и в глаза упрямо лезли черные волосы. Ирка еле-еле поднялась, уговаривая свои дрожащие ноги стоять прямо. Получалось с трудом, и девушка оперлась о ту же многострадальную сосну, пытаясь отдышаться. И вдруг через растянувшуюся до невозможности минуту мир взорвался. Раздался хриплый, высокий крик - и только спустя какую-то миллисекунду, краешком сознания, Ирка поняла, что этот крик принадлежит ей. Боль пришла на мгновение позже - красная, пульсирующая, стучащая в висках. Если бы можно было описать эту пытку, Ирка сравнила бы ее с электрическим стулом - словно сотни и сотни вольт проходили через ее вздрагивающее в агонии тело, а кто-то с особо садистским удовольствием в это же время упоенно вырывал один черный волос с ее головы за другим. Маленькие пираньи атаковали Ирку снаружи, а изнутри к ним словно прогрызались их товарки. В горле кипел раскаленный свинец, взрывался где-то в груди воздух, расчерчивая вспышками мир вокруг, а в полумраке разума медленно распускались цветы безумия... На какое-то мгновение Ирка поняла, что глядит на свое бьющееся в агонии тело со стороны, и испытала не страх, а облегчение - боли нет, больше не будет... Но тут чья-то безжалостная рука поволокла ее вниз, к родным рукам-ногам - и со всего размаху впихнула в собственное тело. В ту же секунду ей словно нож всадили под лопатку - но боль была такова, словно у нее были тысячи лопаток, а ножей воткнули в десятки раз больше... И крик все продолжался, продолжался... Определения "ужасающая" было недостаточно. Да и существует ли в русском языке такое слово, которое могло бы описать эту боль? Если оно и существовало, то наверняка было позабыто - ибо даже на бумаге или в разговоре нельзя было вынести его кошмара. Что уж тут говорить о его действии наяву? Истязание резко прекратилось - именно в тот момент, когда Ирка уже тысячу раз пожалела, что не мертва. Осознание того, что она по-прежнему живет, видит, двигается (с трудом), думает, приходило постепенно - так же постепенно, как возвращалась способность дышать. Каждый вдох казался пыткой - но что эта пытка по сравнению с тем, что Ирка испытала минутой раньше? Детский самострел рядом с атомной бомбой. - Я жива... - едва слышно пробормотала Ирка. Собственный голос успокоил ее - хриплый, шелестящий, ломкий, он был неоспоримым фактом продолжающейся жизни. По лицу у нее текли слезы, и она не сразу сообразила, что сдавленно рыдает, сжавшись в комок на грязной, сырой земле и стиснув прижатые к груди коленки исцарапанными и искусанными руками. Ирка ощутила во рту вкус крови - и, кинув взгляд на свои истерзанные запястья, поняла, что кусала собственные ладони, пытаясь этой болью заглушить ту боль. Внезапно пришло ощущение холода - и холод этот казался благословением, даром, ниспосланном с небес, потому что Ирка мечтала о нем, желала, жаждала его, когда тело ее было погребено под лавой и пеплом вулкана. Холод был спасением - и Ирка беззвучно заплакала от радости, когда ей на лицо упала снежинка. Она с усилием села, пытаясь не смотреть на свое тело - она была уверена, что увидит лишь истерзанную плоть и обгоревшие кости. Каково же было ее удивление, когда Ирка поняла, что покалечены лишь ее запястья - на грязной коже проступали алые горошины, неторопливо скатывающиеся на землю. Ирку затошнило - она разглядела отметины своих зубов. Собрав остатки воли в кулак, она смогла отвести взгляд от своих окровавленных рук - и тут же удивилась (и еще раз удивилась, что сохранила способность удивляться), увидев на своих темных волосах белые крупинки. Снежинки невесомо кружились в воздухе, аккуратно опускаясь на землю, чтобы, запутавшись или в пожухлой траве, или в Иркиных волосах, больше не увидеть свет. Прекрасные, изящные, легкие, они мягко прикасались к заплаканному Иркиному лицу - словно природа, сжалившись, тонкой и нежной рукой решила утешить свое дитя. Ирка с наслаждением поддалась этой ласке, радуясь, что холод своими колючими, как щетина деда, лапами забирается к ней под водолазку, шуршит где-то за воротом, осторожно касается ее волос. Она подставила лицо небу... но взгляд ее зацепился за лежащее неподалеку тело, и с запозданием она поняла, что чувствовала эту пытку не одна. Иван тяжело дышал, глаза его были в ужасе раскрыты, и в них Ирка увидела призрачный след той боли, из-за которой хотелось малодушно умереть. В русых волосах уже запуталось несколько снежинок. Одежда была грязной и сырой, как и земля, на которой царевич лежал. Когда холодная израненная рука Ирки нежно опустилась ему на лоб, Иван вздрогнул. Она помогла ему сесть, с грустью отметив, как дрожит его спина. Ничего не говоря, она молча обняла его и замерла, уронив голову ему на плечо. Капля от растаявшей снежинки скользнула у нее по лицу - но от снежинки ли? Снег продолжал мягко кружиться в воздухе. На Тридевятое опускалась ночь.