Сказки детям - не игрушка! - 4: Тело для Кощея

- Это не я! Крик разнесся по заснеженному лесу. С ветки посыпалась белая пыль - складывалось ощущение, что вопль царевича задел почерневшие от холода ветви и снес их серебристый покров напрочь. Сам же виновник "торжества" с силой сжал виски пальцами - боль ощутимо толкнулась в голове - и прорычал сквозь сцепленные зубы: - Пошел прочь! Он ощутил, как бьется у затылка что-то легкое и невесомое - словно он поймал бабочку в ладони. Эта самая бабочка вызвала такой прилив злости у Ивана, что, если бы он мог, он бы тут же раздавил ее, растоптал! Но это было нереально - теперь она была заперта в русоволосой голове. Правую руку все еще слегка жгло. Иван посмотрел на нее и с ненавистью сжал пальцы в кулак. Ногти с силой впились в ладонь, оставляя красные вмятины. Боль слегка отрезвила, но не уничтожила отвращения к себе. Тягучего, похожего на зеленую липкую слизь, обволакивающего все мысли и надежно удерживая "бабочку" в плену. Именно это самое отвращение - и ужас содеянного - и вернули царевича к жизни. К жизни, где осталось много незавершенных дел... и одна разочарованная до глубины души девушка, которую срочно нужно было найти. - Ирка! - крик снова прорвал снежную тишину, но никто не откликнулся в ответ. Да и кто мог? Та, кого звали, сейчас сидела на берегу речки и глотала невидимые слезы, вновь и вновь переживая удар, все глуже падая в пропасть Разочарования, готовясь со всего размаху насадить свое тело на острые пики Неприязни. Ирка невидяще глядела на темное стекло льда неизвестной речки. Точно таким же льдом покрывалось сейчас у нее в памяти и в душе все, связанное с царевичем. Первым заковало пылающий, обдающий жаром гнев - как ни странно. Ирка не умела долго злиться. Долго не прощать - да, но не злиться. Дуться, глядеть исподлобья, выматывать нервы молчанием... все, что угодно. Гнев долго не задерживался в этой душе, но оставлял уродливые следы. Ирке они не нравились. Она пыталась замаскировать их - прикрывала лицемерием, замазывала безразличием, покрывала шрамами нового гнева - разве клин клином не выбивают? Но следы никуда не девались, а становились все больше и уродливей, причиняя почти физическую боль. Впрочем, почему почти? Щека еще горела, а царапины на руках, оставленные ветками кустов при побеге, жгли. Ей вдруг захотелось вскочить и кинуть в гладкое стекло реки камень. Или что-нибудь тяжелое. Ирка принялась выискивать взглядом это самое "нечто тяжелое", но на глаза ничего не попалось, и она, вздохнув, оставила блестящую и заманчивую мысль об истерике. Вместо этого она принялась чертить пальцем по снегу, и это в какой-то степени занудное и бессмысленное занятие ей понравилось. Не заставляло думать о царевиче. А лед тем временем делал свое черное дело. Сначала заковало в морозные доспехи воспоминания трехлетней давности - Ирка рассталась с ними с неохотой, хоть и сама какое-то время назад хранила их в самом дальнем и пыльном уголке своей памяти. Эти воспоминания были у нее недавно самыми дорогими - о когда-то любимом и родном по духу человеке, безрассудном и порой бестолковом. Эти воспоминания были похожи на старый, но хорошо сохранившийся фотоальбом - дескать, посмотри, как раньше все клево было. Но память остается памятью, а лед разочарования - льдом. И Ирка снова и снова упрямо и решительно ковала то ли гробницу, то ли тюрьму для этого альбома, не обращая внимания на бьющееся, словно пойманная птица, сердце. - А я ведь ради этого... такой путь прошла, - прошептала Ирка, опустив голову вниз и обхватив ее руками. - У ведьмы побывала, от волков бегала, к Солнцу в гости сходила, на облаках чуть тапки не откинула... А он вот как! Пережитая обида вновь закружила ее водоворотом, увлекла за собой, оставив новый шрам на душе. На глаза навернулись новые слезы - коварнее прежних. Ирка снова всхлипнула и, притянув коленки к груди (получилось несколько проблематично - мешал полушубок), уткнулась в них лицом. Опять пошел легкий снег - Ирка чувствовала его у себя на ладонях, которыми она обняла ноги. Где-то неподалеку вдруг загудели часы, и до Ирки донесся гулкий бой. Двенадцать. Пока она ошарашенно считала удары, до нее медленно доходило, что в лесу, собсна, не может быть часовых башен. Да и просто башен не может быть - если только это не сказка о Рапунцель. Здесь же Тридевятое - какие зарубежные сказки?! Если только... Ирка вскочила на ноги и спешно заозиралась. Так и есть! Знакомый дуб для перехода приветливо качнул ей ветвями шагах в ста пятидесяти от речки. Значит, Ирка, не заметив этого, перешла границу! И теперь ее заплаканная тушка находится на территории того самого Тридесятого царства - где небо рассекает летучий корабль, а царица-убийца издала указ о выселении друзей мужа прочь. Что-то подсказывало Ирке, что нужно спешно уносить ноги отсюда прочь, и она направилась в сторону дуба, едва сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег. - Стоять, стрелять буду! - гаркнуло из кустов, и на заснеженную поляну высыпало около пяти вооруженных бравых молодцев. - Из чего стрелять, из пальца, что ли? - недоуменно брякнула Ирка - все молодцы, как на подбор, были вооружены копьями и пиками, один лишь начальник ("главнюк", - окрестила его пленница) тащил за собой секиру. Именно тащил - главнюк был весьма мал ростом и к тому же усат, как таракан в Иркиной общаге. И наглость имел примерно такую же, судя по тону. Что насчет живучести - Ирка не знала, но вряд ли ее проверку валенком расценили бы как несопротивление и согласие к сотрудничеству. А сотрудничать сейчас было необходимо как можно скорее - одно из острий копья смотрело Ирке прямо в лицо. - Молчать! Не пререкаться! - рявкнул главнюк и, волоча за собой секиру, подошел к недоуменно моргающей глазами Ирке. - Кто такая? На каком основании нарушаешь границы славного Тридесятого царства? Он доставал Ирке примерно до плеча. Понимая конфузность ситуации и жалея главнюка (наградила же природа ростом!), Ирка слегка присела и оказалась с ним лицом к лицу. - Да я это... случайно, - выдавила она. Все возможные выдуманные оправдания вдруг коварно разбежались прочь, как стайка тех самых вездесущих тараканов, а новые придумываться не собирались, мотивируя тем, что им, дескать, и так неплохо. Сейчас Ирка напоминала сама себе несовершеннолетнего начинающего гопника, впервые попавшегося в лапы органов правопорядка. Для полноты картины она громко хлюпнула носом. - За случайно... - начал было главнюк, и Ирка сжалась, - ...сажают в острог! Давайте, ребята, - он повернулся к "бравым молодцам", - отведем нарушителя в город, двое... тэ-эк... ты и ты!.. остаются патрулировать границу. При малейшем волчьем движении - стрелять на поражение! Поэт-самоучка знаком велел Ирке встать в середину колонны, и маленькая пешая кавалькада быстрым шагом направилась в ту сторону, откуда до речки донесся тогда бой часов. - А что значит - волчье движение? - улучив момент, поинтересовалась Ирка у шедшего впереди пограничника. - Ты что, девица, с неба свалилась? - поразился тот. - Из Тридесятого напасть! Как поперли волки у них тогда летом, как пожрали все, так и к нам потянулись... вот и выставляем кордоны! - И много вы уже... того? - с холодеющим сердцем спросила Ирка. - Да не, - отмахнулся пограничник, и она с облегчением выдохнула, - они к нам часто не лезут. - Прекратить разговоры с преступными элементами! - гаркнул главнюк, и собеседники заткнулись. "Нифигасе заворачивает, - с уважением подумала Ирка, - нашему декану у него только поучиться!" Процессия обогнула по тропинке поваленное растрескавшееся дерево - в щелях у него застрял снег и застыли сосульки, которые вмиг вообразились впечатлительной Ирке древним заброшенным городом - и, покинув сень деревьев, оказалась на холме. Под холмом же, на берегу прихотливо извивающейся речки возвышался (ну, как возвышался - торчала башня с часами и все) небольшой пограничный городок-крепость, окруженный высоким частоколом и заостренными кольями. На некоторых кольях (видимо, для устрашения противника) висели пробитые щиты, на других, словно в насмешку, - глиняные горшки. Дома в этом городе - это было неплохо видно с холма - были преимущественно одноэтажные, более высоких было раз-два - и обчелся. Улицы были узкими, но довольно чистыми, по крайней мере, издали крупных свалок не виднелось. Имелась одна площадь, но широкая и со множеством разных мелких лавочек. Народу на улицах видно не было и, наверно, потому, что весь люд собрался именно в центре города на той самой площади. Толпа была яркая, несмотря на зимний период, и очень громкая - крики долетали аж до самого холма. Иркины конвоиры с завистью посмотрели туда. Кажется, там была масштабная пьянка в честь какого-то праздника, а у них была рабочая смена. Один из "молодцов" даже громко сглотнул. - Отставить, Параня... - негромко проговорил главнюк, словно утешая. - Будет и на нашей улице праздник. - Он там есть, - мрачно возразил Параня, - но меня там нет! Пограничники все разом дружно вздохнули и, словно мысленно согласовав, направились вниз, к огромным бревенчатым воротам. Ирка поплелась следом. За ней уже особо никто и не следил - мысли спутников были заняты вечеринкой с их отсутствием, но она, на миг ухватив мысль о побеге, со спокойной душой дала ей пинка и вошла в ворота. В конце концов, Холодило и Ко сами ее найдут, если нужно, а царевич... Ивана она сейчас вообще видеть не хотела. Поэтому в вопросе "тюрьма или встреча с царевичем" Ирка сделала выбор в пользу тюрьмы. Тюрьма оказалась ничем иным, как простым подвалом башни с часами. Люди, притащившие ее сюда, уже, походу, жалели о своем решении - они долго ругались и выясняли, какой счастливчик останется пленницу охранять, пока сама пленница с раздражением стояла и ждала, когда ее запихнут все-таки в камеру. В конце концов какой-то гений предложил тянуть жребий, выбрали жеребьевщиком Параню, поймали того на шульмовстве и, всеобщим голосованием решив его судьбу, спокойно отправились праздновать, оставив беднягу таращиться на нерешительно застывшую Ирку почти с ненавистью. - Даже Кривой уже ушел, - простонал Параня, взглядом, полным обрушившейся надежды, окидывая темную лестницу. - А ведь его тут за главного оставили, сказали преступника стеречь... а он удрал! А я теперь отдувайся... Соблазн пойти по стопам своего предшественника явно проступил на лице незадачливого стража, но верность долгу все же победила. Параня, тяжело вздохнув, покорился судьбе, снял большой железный ключ с гвоздика и подтолкнул Ирку к лестнице. - Там же темно! - воскликнула та, с опаской отшатываясь прочь. - Темноты, что ль, боишься? - удивился Параня. - А по лесу с волками шастать не боишься? Он пихнул пленницу в спину, и та слетела, пискнув, по ступенькам вниз. Возможно, таким образом Параня мстил матушке-судьбе. Он проследовал следом за Иркой - степенно и осторожно, так что она чуть пару раз инфаркт не заработала от случайных шорохов и скрипов за все время его спуска. Ключ повернулся в замке с таким шумом, что пленница от неожиданности едва не впечаталась в стену лбом (благо, было темно). Из камеры дохнуло холодом и сыростью. - Опять! - простонала Ирка, когда ее втолкнули внутрь и захлопнули следом дверь. К счастью, в темнице не было темно ("Каламбур, вашу машу!" - мрачно подумала Ирка). Слабый дневной свет пробивался откуда-то сверху. Запрокинув голову, арестованная обнаружила, что высота потолков равняется ровно трем ее тушкам, и приуныла - окно находилось нереально высоко. Теперь Ирка жалела, что не сбежала, пока была возможность, потому что даже на улице было теплее, чем в этом подвале. - Ладно, я выбираю встречу с царевичем! - буркнула она и тут же вздохнула: - Поздняк метаться... Но желание ее осуществилось и, как всегда, неожиданно и непредсказуемо. Из самого темного угла своей камеры до нее донесся знакомый удивленный голос: - Ирка? Ты? - Беру свои слова обратно, - тут же буркнула Ирка. Настроение ее упало не то что даже ниже отметки "ноль", а куда-то в сторону "полного египетского писца". Захотелось исчезнуть или слиться со стеной, применив методику хамелеонов-мутантов. Царевич вышел на свет и, подслеповато щурясь - видимо, глаза отвыкли от освещения, - вгляделся в сторону двери. - А ты что тут забыл? - поинтересовалась злобно Ирка. - Это моя камера! Вали отсюда! Царевич в два шага оказался возле двери, но - в принципе, это и невозможно было сделать - вопреки ожиданиям, не свалил, а сгреб Ирку в объятия и сжал до такого хруста костей, что его, казалось, можно было бы услышать в коридоре. Полузадушенная, изумленная, возмущенная Ирка, висящая в царских лапах, смогла только просипеть: - Ты с какого дуба сковырнулся?! Не прикасайся ко мне! Однако ее праведное негодование было полностью и нагло проигнорировано. Еще более возмущенная Ирка хотела уже было пнуть наглеца куда-нибудь ниже пояса - поумерить его пыл, - но царевич рывком отстранил Ирку от себя и уставился ей в лицо. Такой пристальный взгляд (словно ее не видели где-то около полувека) смутил ее. Но еще больше изумило выражение этого взгляда - безумная, затопляющая с головой радость, бьющая через край; радость сумасшедшего, которому поверили; радость неудачника, получившего надежду; радость заблудившегося, набредшего на прекрасный цветущий оазис. Ирка даже заподозрила, что царевич в камере слегка тронулся умом, ибо вел он себя до такой степени странно, что это даже било рекорды его обычного поведения. Первым делом он ощупал Иркино лицо. Та же, все еще не отойдя от шока, даже не пошевелилась. - Это ты! - ликующе заключил царевич. - Настоящая! Ирка на это промолчала, не найдя нужных слов. Огромными потрясенными глазами, в которых плескалось уже вполне оформившееся подозрение в том, что Иван окончательно попрощался с собственной крышей, она уставилась на царевича. - Ирка, я не сошел с ума! - с горящим взором проинформировал Иван, и это тут же убедило девушку в обратном. - Это я! Смотри, это я! Тоже настоящий! - Да, я вижу, - наконец выдавила Ирка. Обида отступила на задний план - медленное съезжание царевича с катушек было более острой проблемой, чем пощечина. - Это же замечательно, правда? - Казалось, Иван вот-вот запрыгает по камере от радости. - Ага, - осторожно проговорила Ирка, бочком-бочком придвигаясь к двери и прикидывая, примчится ли Параня ей на помощь, или он уже примчался в совершенно в другое место, где витает дух праздника и аромат медовухи? Наконец царевич сообразил, что делает что-то не так, и утих. С какой-то грустной и одновременно светлой улыбкой он сказал: - Я тебя пугаю? - Нет, что ты, - живо отозвалась Ирка, и они оба поняли, что это было ложью. Иван вздохнул и как-то устало потер переносицу. Ирка вдруг поняла, что настораживало ее больше всего в странном царском поведении - жесты, мимика, выражение лица были совершенно иными, новыми и необъяснимыми. Вот только... новыми ли? Ирка поспешно принялась копаться в памяти. Новое - хорошо забытое старое. В данном случае очень хорошо забытое. Даже слегка припорошенное пылью и крепко закованное льдом. Только лед этот оказался не таким крепким, как она хотела бы думать - одной улыбки царевича хватило, чтобы по нему побежала трещина. - Ирка, это и правда я, - тихо сказал Иван, беря ее ладони в свои. - Думаю, стоит объяснить сначала тот удар. Нет, стой, - поспешно добавил он, увидев изменившееся выражение ее лица, - это был не я, а некто, кто похитил мое тело, запер меня в собственном разуме и пожирал мое время. Смотри, каким я стал! - Он ткнул пальцем в свое повзрослевшее лицо. - Я не знаю, кто это был, и вот что странно, он сам не знал, кто он, и поэтому с жадностью хватался за каждое мое воспоминание. Это он считал себя царевичем, он устроил этот маскарад, он тебя ударил. Этими словами он побил все рекорды по неожиданности. Ирка ожидала все, что угодно: извинений, громких слов, пафоса и так далее. Но опуститься до самого дурацкого вранья - можно ли падать еще ниже? - Удобная сказочка, - прошипела она, вырывая свои руки из его хватки. - Когда сочинил? И зачем? - Господи, какая же ты упрямая! - простонал царевич. - Не видишь ничего, кроме своей злости! - Это ты меня ударил, а я еще и виновата?! - взвилась Ирка, перекрутив все слова, следуя извечной женской логике. - Ты меня ударил! - Не я! - повысил голос Иван. - Конечно, я поверю твоему нелепому оправданию! - с сарказмом воскликнула Ирка, воздев руки к небу. - Интересно, почему же? - Я бы никогда не поднял на тебя руку, - тихо сказал Иван. - Никогда. В камере воцарилась тишина. Тяжело дыша от переполнявших ее эмоций, Ирка смотрела на царевича снизу вверх, а тот, собравшись с мыслями, быстро и так же тихо заговорил: - Я видел твое лицо на ведьмовском капище три года назад. Я помню твой взгляд, когда ты поняла, что я в плену у Чернобога. Я ощущал твой страх за меня и желание все исправить. У меня навсегда отпечаталось в памяти наше прощание - проклятие и благословление одновременно. Я жил с этим, зная, что увидеть тебя практически невозможно. От меня ждали успехов в обучении управлением государством - я не хотел рушить их надежды. Ты наверняка уже тогда забыла меня - я не хотел ломать твою жизнь. Три года должны были тянуться в нашем краю быстрее, чем у вас, но я ручаюсь тебе - для меня это был целый век. Я знаю, что ты не очень любишь молоко и что до тебя не добудиться по утрам, знаю, что разочарование для тебя - самая страшная вещь, могу даже назвать количество веснушек у тебя на носу три года назад. И помню, - тут он невольно улыбнулся, - что ты терпеть не можешь грибы. А после немотного эта неприязнь еще больше усилилась. И видя, что Ирка еще колеблется, он добавил: - Я знаю тебя. Верь мне. И Ирка поверила. Поверила по большей части потому, что хотела верить - вот он, прежний Иван, живой и невредимый, наглый и коварный, честный и упрямый порой до ужаса, улыбчивый и - что уж тут греха таить - прилипчивый, как банный лист, еле отделаешься. Или никогда - Ирка уже успела это усвоить. Такой Иван мог испортить и поднять ее настроение за считанные минуты, мог делать самые дурацкие вещи и умудряться быть за это прощеным, мог испоганить жизнь даже тогда, когда Ирка убедила себя в том, что его вовсе не существует - прежний Иван-мать-его-царевич, который успел достать ее уже даже за пять минут по возвращению в свое тело. - А вот и врешь ты все, - неуверенно буркнула Ирка, потакая своему упрямству. Но проклятый царевич уже почуял слабину и довольно заулыбался. - Поверила! - А вот и нет! - еще более упрямо буркнула Ирка - чисто, чтобы возразить. Но как можно противиться безумно счастливой улыбке, когда его глаза смотрят на тебя с тем выражением, с которым ты уже успела распрощаться на всегда? Которое уже не чаяла никогда вернуть? Спросите у Ирки? Да она сама не знает, толку-то... Даже не тратье свое время. Бесполезно. - И кто из нас врет? - покачал головой Иван и снова заключил ее в объятия. И Ирка, покоряясь судьбе, тяжело вздохнула и обняла его в ответ. И ее объятия вышли куда крепче, чем она хотела это показать. - Проклятый царевич, чтоб тебе пусто было, - пробурчала она, незаметно от него улыбаясь. На глаза вдруг навернулись слезы. Ирка не стала их стряхивать. К тому же, руки были заняты - стоило больших трудов отпустить того человека, которого столь долго искала и наконец нашла. В замке оглушительно заскрежетал ключ. Ирка с Иваном обернулись, не размыкая рук - каждый словно прочитал мысли друг друга. Дверь распахнулась, и перед узниками предстал Параня - с горящими от радости глазами. - Свободны, братцы! - провозгласил он звенящим от счастья голосом. Ирка возмущенно приподняла брови, раздраженная тем, что ее записали в "братцев". - На площадь идем! На гулянку! - В честь чего нас вдруг отпускают? - поинтересовался Иван. - А ты сюда зачем попал, кстати? - прошептала ему едва слышно Ирка. - Это часть нашего хитрого плана, - одними губами сказали ей в ответ. Офигевший (другого слова просто не подобрать) от счастья Параня торопливо выпихнул арестантов из камеры: - В честь прибытия царицы! - провозгласил Параня. - Сама Настасья Николавна пожаловала! И, закрывая дверь за спинами точно так же офигевших Ирки и Ивана, он добавил: - На летучем корабле.