И такое бывает

POV Широ — Извините, а зачем? Я, вроде, не нанимался в нянечки... Знаете, после мнения про братьев, мне кажется, я потерял способность удивляться. Брат. Брат... Понимаете ли, в чем дело. Я всегда-всегда знал, что на этом свете один, в единичном экземпляре и уж естественно, что никаких сестер и братьев у меня нет. Иначе нас бы поселили из детского дома в один интернат, мы бы носили одну фамилию и вообще, что называется, были бы осведомлены о существовании друг друга. В конце-концов, у нас не такой уж и большой город. Брат... Нет, мне это нравится... Мы всего-то похожи внешне, мы не можем быть родственниками, потому что... ну... потому что я в это не верю. Я потер виски пальцами и решил, что предположение останется предположением, которое не нужно доказывать или опровергать. Но доктор не успокоился, он заявил, что всё-де выяснит вместе с нами, а пока, видите ли, я должен жить в какой-то каморке с этим вот... Кхм... Юношей. Замечательно, я всю жизнь мечтал перебраться из, пусть и небольшой и тесной, но уже какой-то родной комнаты в кладовку! Спокойно... Что-то я зря распереживался. Кажется, врачу эта идея, напротив, очень даже по нраву, потому что он развеселился и закивал, глядя то на побледневшего Куро, то на недовольного меня. — А что такого-то, узнаете друг друга получше, может, полюбите даже, сроднитесь как-то, — на слове "полюбите", клянусь, я поперхнулся, — и вообще, отставить разговорчики и шагом марш оба разбирать свою комнату! У них будет отдельная комната, а они еще и недовольны! Совсем распустились! И все же он ни капли не злился. Улыбался во все свои серовато-прокуренные зубы (всегда удивлялся тому, что он курит, а еще врач) и подмигивал. О да, подмигивать он любит. Ну что ж, придется смирится, наверное... Это же не страшно — пару ночей с Куро в замкнутом пространстве, не убьет же он меня. Да и к тому же, ему нужно как-то адаптироваться на новом месте, правда, жаль, что в адаптаторы выбрали меня, но ничего уже не поделаешь. Эх, дикий он какой-то, надо бы ему объяснить на пальцах чем спокойствие и пофигизм лучше агрессии. Надо бы. Этим и займусь в ближайший вечер. — Слушай, док... — это Куро голос подал, блин, — А, может, я тут на кушетке спать буду, а? Боится меня, что ли?.. Даже лестно немного. Черт, старое чувство и давно мною забытое, когда кто-то смотрит на тебя и боится сказать слово... Когда-то меня это радовало... Нет, все, я вытер вспотевшие руки о штаны и открыл дверь в коридор, намереваясь пойти уже и начать работать. Под работой я подразумеваю разбор (почему-то нами, а не уборщицами) кладовой. — Мы тему вроде закрыли уже, разве нет? — Куро вяло кивает в ответ врачу и выходит за мной, чтобы я закрыл дверь. Прощаться с доктором не имеет смысла — он терпеть не любит формальные "здравствуйте" и "до свидания", считает, что в них нет смысла. Как и в любых формальных выражениях. И тут я с ним согласен как никто. Поэтому мы оба немногословны, похоже, в отличие от моего названного братца, поскольку он тут же начал трындеть, лишь только мы пошли по направлению к лестнице. — Чувак, тема такая: со мной дружить, любить или чего там док еще предлагал у тебя не выйдет, поэтому давай тупо напялим лыбы для окружающих и признаемся, что братаны. Они отъебутся враз и всё, хуле, ок? Ох, похоже от мата безраздельного его отучать придется мне. Нет, я не матоненавистник, это вообще все сугубо индивидуально, бывают и хорошие люди, которые не скупятся на такие словечки, но здесь же видно, что парень просто пытается казаться независимым и крутым. Ну, это вполне понятно, он же с улицы, а там чтобы выжить нужно очень многим обладать. Острым языком в частности. Но тут, похоже, надо провести парочку воспитательных бесед, чтобы он понял, что попал в другую среду, где материться можно только в исключительных случаях, ну, скажем, падение на ноги утюга, тут уж хочешь не хочешь, а выругаешься, а вот при воспитателях, в столовой и при директоре — строго запрещено. И не просто запрещено, а грозит выговором. А три выговора грозит сами помнете чем. Я думаю, в колонию попасть этот парень стремится не больше моего. — Понимаешь, какое дело, нам с тобой не поверят все равно, что мы братья бездоказательно, а врач, если взялся за дело, уж доведет его до конца точно. Мне, думаешь, это вот надо? Возиться с тобой? Поэтому мы сейчас спокойно и мирно разбираем комнату, ужинаем и ложимся спать, а утром едем в роддом, выясняем, что не братья и все, тебя отселяют в общую. Меня, собственно, тоже. — я такой тактичный и сообразительный. Могу найти подход к любому, правда?.. О чёрт, меня рывком за плечи прибивают к стене, видимо, ему такой план не по душе... — Я не хочу подчиняться приказам, пойми ты уже! — ух ты, он почти рычит мне в ухо, это, оказывается, приятное ощущение, когда горячее дыхание опаляет ушную раковину. — Я никогда этого не делал и не собираюсь! Из принципа, сука!.. Я понимаю... Я прекрасно его понимаю. Он дикий зверь, пойманный в сеть и насильно отправленный в зоопарк. Я, правда, таким не был, но смотрю на это с точки зрения, что любого человека, выдернув из его привычной среды и поместив в другую, нужно как минимум пожалеть. Поэтому кладу ладонь ему на плечо и пытаюсь казаться дружелюбным изо всех сил, хоть мне и неприятно положение, в котором я сейчас нахожусь, и стена довольно холодная за моей спиной: — Да-а... Я понимаю. Тебе туда хочется, да? — киваю головой в сторону окна и прикрываю глаза, — но отсюда не выйдешь добровольно, потерпи полгода, парень, мы все выйдем в свободное плаванье. Да и кормят зде... Ооо, его трясет просто, нет, реально трясет как будто прошибает током, а в следующую секунду он орет мне в ухо, едва ли не оглушая: — Жрите сами свою дерьмо еду!!! Мне здесь не место, гаденыш, я не понимаю, как можно жить в обществе выблядков, считающих себя круче остальных и пытающихся подосрать тебе при любой возможности! А если ответишь им открыто — дадут выговор! Это тупо, ты сам-то понимаешь? Где борьба за выживание? Где просто борьба, а?.. Я слишком хочу туда, там мой дом... — он на грани нервного срыва. И я, сам не понимая почему, обнимаю его за плечи. Наверное, пытаюсь успокоить. На самом деле я видел очень много истерящих людей, но никогда не обнимал никого. Это ведь их дело, плачут, значит, слабые. А слабые быстро загнутся там, куда так хочет Куро... Ненавижу жалость. Она унижает. Она не придает сил, напротив, отнимает их в тот момент, когда нужно собраться. И — обнимаю. Он безвольно обвисает в моих руках, худой, черт, тощий даже, утыкается вспотевшим лбом в плечо и рвано дышит, пытаясь успокоиться. Тоже мне си-ильный... Сдерживаю усмешку, вот это точно доконает его. Не сейчас. А он теплый... Медленно провожу ладонями по бокам, чувствуя, как его ребра впиваются мне в руки. Очень теплый... Он не пытается обнять меня в ответ, просто стоит, безвольно повесив руки и стискивая зубы. И... маленький. Осознание этого заставляет меня вздрогнуть от неожиданности и тихо выдохнуть в сторону. К тому же, черт бы его подрал, я чувствую, как оно самое в штанах немного увеличивается, что ли... Из-за возникшего тепла между телами, абсолютно точно. Иначе быть не может! Организм же, да-а... Ох... Он сам отстраняется: уже собран, глаза по-прежнему горят яростью, но уже не так ярко, несколько раз глубоко вздыхает и кивает, мол, я в норме. Не заплакал все же, хотя был близок к этому. — Ну... идем, что ли? Кладовка завалена основательно, надо сказать, так что работы у нас много... — я немного растерян, наверное, поэтому мой голос противно подрагивает, и я сейчас больше всего на свете хочу, чтобы Куро не посмотрел на мой живот и ниже, потому что он неправильно всё это поймет. Я и сам, похоже, начинаю неправильно понимать...