И такое бывает

POV Куро Начну с того, что я ни на минуту не сомневался в том, что свалю при первой же возможности из этой тюряги. А в том, что первая возможность будет именно ночью, сомнения как раз были. Во-первых, ситуацию шибко усложняет то, что этот пидор наверняка что-то просек (глазенками-то он пулял будь здоров, мол, ага, разбежался), а, значит, спать не будет. Гад, конечно, но я что-то придумаю. Не могу ж я отложить побег века из-за какого-то слишком умного говнаря. И не таких делали. Правда, меня смутило то тепло, которое он... м-м... мне передал. Вроде как я обязан ему вернуть. Ну если вам что-то дают взаймы, вы обязаны выложить это, а иногда и с процентами. Вот деньги сколько угодно. А заботу... Я вообще не втыкаю, как этим можно оперировать. Но я явственно чувствовал, как эти широкие ладони наполнялись чем-то вязко-приятным на ощупь, как теплый кисель, и ложились на мою больную ногу. Странно-наркоманское ощущение, вообще говоря. Но не суть. Мне нужно как-то отблагодарить его за этот жест в мою сторону. Правда, хрен знает, кто его, гада, просил это делать. Я бы и сам справился... А то я, кажется, начинаю терять хватку и вообще какое-либо соображение, когда этот брат, будь он неладен, задает мне вопрос. Хочется съязвить, сказать что-нибудь меткое и в яблочко, но я чувствую, что это прозвучат нихрена не смешно и не унизительно, и задену я только себя. Опущу, так сказать. Гадкое чувство, никогда его, сука, не испытывал. Вроде стеснения. Нет, серьезно, ни разу. Ни с бабами, ни с кем. Баб не было, наверно, дело в этом отчасти, но я уверен, что даже если бы в нашей компашке водилась какая-нибудь малолетняя давалка, то и с ней я не чувствовал бы себя как-то иначе чем с остальными. Как с Широ этим... А еще, нет, вы представьте только, он держал меня на руках! Это просто крышеснос какой-то! В плохом смысле. Мне казалось, что конечности атрофировались враз все и перестали функционировать. Как отмороженные. Я и сообразил-то не сразу, поэтому по морде съездить не успел. А еще эти бредоватые мысли про его, кхм, красоту и обаяние... Ведь по сути-то я собой восторгаюсь! Это должно успокаивать... Должно. Но беда была даже не в этом. Самая жопа началась, стоило ему пойти в душ. Какой-то черт дернул меня направиться следом. Нет, по первоначалу у меня возникали каверзно-вкусные мысли про запереть его там нафиг, но я отказался, чем оно кончится вообще вопрос. А ну как он шум-гам поднимет, тогда вообще хер улизнешь с этого адского места. Так вот, ближе к телу, как говорится. Приник я, значит, глазом к этой щели (пошло, знаю), а он стоит спиной к выходу, и вода стекает по его белым плечам, весьма впечатляющим рукам и, самое, сука, главное, — по пояснице. Тут я расскажу поподробнее, чтоб стало понятно, какой он гад! Поясница, значит, эта была без грамма жира, блестящая и мокрая от воды, с едва заметной полосой посередине, которая немного уплотнялась засчет его телодвижений — он все-таки мылся, растирая себя мочалкой с мылом. Я пару раз в жизни так мылся — в баню ходили с пацанами, а так — летом в реке, зимой в снегу покувыркаешься, и для здоровья полезно, и себя отмыл нормально. Но то ощущение теплой воды, окутывающей тело целиком, душистого пенящегося мыла, которое скользит по телу как нож по сливочному маслу, то ощущение я никогда не забуду. После него я долго еще чувствовал себя обновленным. И, признаюсь, завидовал гадам из квартир, которые могут делать это хоть десять раз на дню. Пожалуй, единственный случай, когда я вообще завидовал мажористым тварям, деловито спешащим в свои подъезды. Чё-ёрт... Видимо, мой организм решил действовать назло мне, потому что волей-неволей я ощутил сперва некие вибрации внизу живота, а потом врать себе стало совсем уж бессмысленно — член встал колом. Как будто я надрачивал полчаса. Серьезно. Я всего-то рассматривал массивную спину ненавистного мне человека, а мой половой орган решил, что так будет логично. Блять, ненавижу. Мне пришлось в срочном порядке сваливать в комнату и залезать под одеяло. В одежде нахер. Раздеваться не было сил и времени: во-первых, это лишнее трение, которое может привести к неприятным последствиям (о как я изъясняться-то начал, аки Пушкин, блять, вот что называется с кем поведешься), а, во-вторых, когда я отскочил от двери этой как ошпаренный, то сразу же как по команде в плохо освещенном коридоре раздались голоса, шаги и вообще звуки приближения толпы. Ну понятно, всем скопом мыться идут. Почему в наш душ-то?! У них своего, что ли, нет? Хрен с ними. Я как был рухнул под одеяло, только успел скинуть ботинки, зажмурил глаза и вообще максимально прикинулся спящим. Актерства мне не занимать! Недели, проведенные на улице, получше ваших театральных училищ будут! А вот и он, ну, естественно, в полотенце на бедрах. Гей, бля. О-ох, все-таки со стояком придется что-то решать срочно, сам-то он не ликвидирует себя, надо будет ночью тихонечко в туалет улизнуть, а то сейчас и вставать-то страшно — увидит и обсмеет. Про себя, конечно, молча, но обсмеет. По крайней мере, я бы так сделал. — А ты чего, купаться не будешь? — о как, и тут забота сплошная. Куда ж деваться-то прям от тебя? — Буду. После всех. Тебе какое дело? — бурчу больше по привычке, нежели со зла, это в свою очередь вызывает у меня жалобный вздох — не хотелось бы измениться, ой, не хотелось бы. Я такой классный был, я так себе нравился... И на парней у меня никогда не вставало! Вот же гейская морда, высказать бы ему все, что я думаю... — Ну как знаешь. Я спать. — раздевается, отвернувшись, и я, тихо поскуливая от болезненной пульсации в штанах, утыкаюсь носом в подушку. Только бы не услышал... — Ты чего? Нога болит? — Угу... — кряхчу, обливаясь потом и шевелю ногой, которая прошла сто лет назад. — Болит, спасу нет просто... — Слушай, — мне становится страшно, потому что он отодвигает с меня одеяло, благо, лежу я к нему пока еще пятой точкой, — давай я тебя к доктору свожу, нехорошо это, может, растяжение... Прости еще раз, ну... Спохватился он, видите ли... Открываю рот, чтобы гордо и безапелляционно поставить его на место: — Не надо... Больно. — что?.. Я сейчас плачущим голосом сказал, что мне больно? Да что, блять, творится-то в его присутствии?! Склоняется к моей ноге, стягивает носок и начинает поглаживать, видимо, в его понимании, это массаж называется. Мне становится совершенно невмоготу от его прикосновений, и я, кажется, издаю что-то вроде тихого... стона? Широ переводит на мое лицо недоуменный взгляд, недоумевая, что он сделал не так, а я отчетливо осознаю, что еще немного, и моя крыша слетит до конца. Она уже едет медленно-медленно. — Да больно мне, чё уставился? — и ведь совсем уже бесполезно, ведь он давно, наверное, все понял, потому что развернул меня уверенно на спину и ухмыльнулся: — Понятно все с тобой, девку в душе увидел, что ли? Ага, девку. В душе. Не говорить же ему правду?.. Не говорить. — Да-а... Такую... Блондинку. — Что я несу? — Хм, Ино, наверное... Понравилась? — Бля, отъебись, мне бабы не нравятся! Э-э... в смысле, парни то-тоже... Ну... А, черт, пошел ты. Пора прекратить вести себя как девственник. То, что я девственник значения не имеет. Это вообще неважно. Поэтому скидываю его руку и встаю, чтобы пойти в туалет и, блин, сделать это уже. — Туалет по коридору направо, если что. Я спать ложусь. Заранее спокойной ночи. Ути-пути. — Ага, пока-пока, — фыркаю и, предвкушая предстоящее событие, на всех порах мчусь в туалет. Все-таки зря я на него набычился, он мне, между прочим, можно сказать, одежду жертвует свою. Правда, он об этом не знает, но ничего, я ему записку оставлю на тумбочке, что когда-нибудь, когда на ноги встану, найду его и верну ему такие же. Я долги всегда возвращаю, ага. Вернувшись, застаю его отвернувшимся к стенке и сопящим ровно и тихо, значит, спящим реально. Следовательно, про мой побег он не предполагает, и не такой уж он и сообразительный! Хе-хе. Но, черт... Черт... Джинсы-то где? Впотьмах шарю по стулу, по кровати и полу и нахожу его футболку, полотенце и какой-то пакет. Пакет вытаскиваю тихо в коридор, где светлее, и перетряхиваю. Шикарных джинсов нет. Просто нет как нет. И мне в голову лезет мысль, что он... Что они... на нём. Не. На. Ви. Жу. Осторожно и тихо ложусь сзади, кра-айне осторожно провожу правой рукой по его спине и ниже, при этом титаническими усилиями заставляю себя не думать о том, как это, блять, по гомосятски выглядит, и — о, чудо — моя ладонь скользит по грубой ткани, которую я не перепутаю ни с чем. Вот же гад. Все-таки, значит, в них лег. Думаешь, это меня остановит? Наивняк. Наверное, у меня сбивается дыхание, и я начинаю дышать через рот, чтобы максимально тихо и быстро снять с него штаны. Нет, я ни в коем случае не разбужу его. Я — карманник со стажем. Я умею делать руками такие вещи, что вам и не снилось. Недаром на самые ответственные задания я всегда сам ходил, никому не доверял. Только мои пальцы могут так быстро и ловко расстегнуть эту чертову ширинку, которая, черт возьми, все равно расстегивается крайне медленно, только я могу так деликатно приспустить с него, с его бедер полоску ремня и... И только я могу как дурак обалдеть от открывшейся картины. Ну, точнее, не открывшейся, а нащупавшейся. Волей-неволей, знаете ли, я намеренно туда не тянулся! Честно, бля! О-оу... Мне кажется, или... или у него больше? Под рукой ткань его боксеров немного натягивается, облегая член плотнее некуда, и я, наверняка, с вороватым блеском в глазах, зачем-то стягиваю с него и трусы. Зачем? Это я бы еще мог спросить у своей башни, если бы они еще не уехала. Но с каждой секундой, с каждой долбанной секундой я понимал, что либо совсем спятил, либо... блять, либо совсем спятил. Ну нет других вариантов. Как иначе объяснишь то, что я, нормальной ориентации парень, сижу чуть ли не на брате(боюсь, придется согласиться, так оно как-то... поприличнее, что ли) и ощупываю его член? Клянусь, будь чуть светлее я бы еще и рассматривал его! Я действительно был готов избить себя, просто надавать по щам с таким остервенением, чтобы мозги встали на место. Это ведь самый доходчивый способ, проверялось неоднократно. На других. Хотя... я не совсем же еще идиот(хочется верить), я же могу еще кое-как объяснить то, что творю... Но нет, это еще хуже, в сотню раз хуже. Да не-е-ет, ну это не годится никуда-а-а... Это даже смешно, ха-ха, как я могу, я — Куро, полюбить эм-м... Этого... П-парня..? Фу, как представил! Бе-е-е. Я, значит, откашлялся, продолжая пальцами аккуратно исследовать головку, и снова попытался сосредоточиться на джинсах. Ей-богу, он может проснуться в любую секунду, открыть глаза, и что я тогда скажу? Что я вообще могу в этой ситуации сказать? М-м-м, а тепло-о, ничего не скажешь... Так, фу! Фу! О-о-ох, за что? Его орган совершенно удобно лег мне в ладонь, как будто специально, и мне пришлось сделать пару-тройку ритмичных движений вверх-вниз, тут, в общем-то ничего сложного. Я прекра-асно слышал, как дыхание Широ становится более нервным, что я рискую, черт возьми, но остановиться уже не мог. То, что происходило у меня в трусах, давно уже перестало хоть как-то логически объясняться, и мечтать я сейчас мог уже совершенно не о побеге. К черту побег! Все к черту! Я сфокусировался только на том, что мне сейчас крайне надо засадить кому-нибудь. Это потребность, это необходимость, иначе меня разорвет! А я не хочу, чтобы меня обнаружили лежащим на брате утром, забрызганным спермой с ног до головы! — Что... ты делаешь? — свет зажегся. Фак, я забыл о этой лампочке, которую Широ еще вечером водрузил на тумбочку! Сука, я бы давно при свете снял эти джинсы! Поставил бы ее на пол, чтобы она его не разбудила... Делать-то сейчас что? Я же даже себе объяснить эту хрень не могу, не то, что ему, фак, а ведь теперь он точно подумает, что я голубой! Черт-черт!! Видимо, я побледнел, потом покраснел, потом залился еще какими-нибудь цветами радуги, потому что с сосредоточенного рассматривания моей руки на своих яйцах, Широ как-то подозрительно быстро уставился мне прямо в глаза со своим этим дьявольским прищуром, мне показалось, что он еще и облизнулся, и я понял, что пропал с концами. По крайней мере, это я еще понял. Потому что потом со мной началось что-то... что я могу только рассказывать, не анализировать. Через секунду я лежал уже прибитый к кровати в позе совершенно, ну совершенно развратной, с раздвинутыми коленями под сто восемьдесят градусом, Широ трясущимися руками стягивал с меня штаны, путаясь в каких-то несуществующих пуговицах и крючках, а по его дрожащим помертвевшим губам я понял, что он мало того, что первый раз делает что-то такого рода, так еще и до одури хочет этого, хочет того же, что и я, по крайней мере доказательство этого покачивалось где-то у него между ног, но мне казалось, что прямо перед глазами. С штанами он расправился все-таки не так долго, как расправлялся бы я на его месте, и мне в голову закралась на долю секунды мысль, что не у одного меня волшебные и всемогущие руки, потому что то, что он начал делать дальше вызвало у меня по очереди ну просто все эмоции, на которые только может быть способен человек. Или я уже не человек? Блять... Меня вело от его прикосновений, он плавил кожу, заставлял пульсировать кровь там где надо и где не надо, а от мельчайших движений его подушечек пальцев я просто терял последние крупицы сознания. Но это было только начало. — Боже, — прошептал Широ, просовывая в меня один палец, — боже, что же ты делаешь со мной... А я ничего не делал, я стонал и закатывал глаза, мне было невероятно тепло и спокойно от того, что именно он делает это со мной. Это просто... просто... На двух пальцах, поглаживающих простату, я начал рыдать. Мне было стыдно — ну как ребенок же, но меня просто прорвало. Я никогда не ревел так, что там говорить, я вообще никогда не ревел — захлёбываясь от боли и ощущения собственной ничтожности, в то же время от того, что мне именно это и доставляет удовольствие. Даже не удовольствие — больше, много больше. Я пытался извернуться и уткнуться в подушку, а брат пытался меня целовать. — Тебе больно? Плохо?.. Я рванул собственную губу клыками до крови, вроде бы, потому что рот почти сразу наполнился слюной с привычным железным привкусом, и почти заорал: — Хорошо! О боже, боже, еще!.. — никогда не думал, что у меня может быть такой голос. Липкий страх того, как мне должно быть больно, когда он все же мне засадит, душил меня и заставлял кусать самого себя, кажется, за плечо, и я орал, требуя срочно, немедленно войти в меня, порвать настолько, насколько это вообще возможно, орал, что я люблю его, его член, и плакал от пронзившей насквозь стальной боли. Она была именно стальной, это словосочетание прочно засело у меня в голове, не знаю почему, но меня клинило, клинило как старый ржавый замок, и я выгибался до хруста в спине, переворачиваясь то на живот, то на бок, то стоя чуть ли не на руках. Этого было мало до невозможности, и я, наверное, действительно ломал себе кости, потому что боль отдавалась в ушах вместе с пережитым наслаждением, и слух я терял раз двадцать точно. Широ не понравились мои крики, и он полез целоваться, игнорируя то, что мое лицо все в крови, слюнях и слезах; он обсосал мне язык так, как это только было можно, измазался в моей крови сам и настойчиво-болезненно пытался съесть мой рот целиком, потому что он каким-то чудом помещался в него. У меня беспрестанно щелкало в голове, как выключатель света, и я начинал натягивать Широ на себя обдирая пальцы и его задницу, и не мог насытиться. Ноги у меня все-таки в итоге торчали вверх, я пытался, честно пытался стонать, только вот натура до конца брала вверх и получались какие-то утробные вскрики и вопли, близкие по звучанию все же к рычанию, Широ голосил меньше, от этого мне каждую секунду становилось все стыднее и стыднее. Я думал, что умру. Просто возьму и умру совсем. Встречал этой мыслью каждое следующее движение и оставался в живых, вот уж чудо. И это было слишком мучительно, слишком безумно для меня, я молился всем богам, чтобы это никогда не прекращалось, чтобы это длилось и длилось. А когда Широ ускорился, у меня перед глазами реально поднимались и возникали какие-то белые сполохи, которые оказывались разноцветными, и я снова начинал кричать, что люблю его и что он всегда будет принадлежать только мне. Широ дергал меня за волосы, вырывал целые клоки, которые не опадали на пол — приклеивались к потным бокам и ногам, противно щипали кожу и щекотались, добавляя остроты ощущений, хотя острее был бы только перец Чили в горчице. Парень укусил меня в плечо, оставил кровянистый развод, и укусил еще раз, с каким-то садистским наслаждением ускоряясь все сильнее и сильнее, врываясь глубже чем глубоко, и мне становилось все горячее и горячее, хотя, наверное, я давно уже был на грани. А боль была просто вкусной, по крайней мере током меня прошибло сразу же после Широ, он дернулся слишком резко и замер сразу, сдавив меня полностью и лишив возможности не то, что пошевелиться, но и хотя бы вздохнуть. И я был рад тому, что задохнусь сейчас. Именно сейчас, когда трясет как под напряжением, а глаза сами то закрываются, то открываются. Я был куклой сейчас. Стало страшно-тихо, Широ дышал мне куда-то пониже укуса и не мог отдышаться, как загнанная лошадь. Откуда у него в запасе были силы на сжатие меня — осталось загадкой, но пошевелиться я действительно не мог еще минуты две-три примерно. Если временные рамки возвращались потихоньку. Рамки, осознание содеянного, сказанного и вообще всего. Скажу больше, я не думал ни о чем. Мне просто было хорошо. — Ну как ты?.. — ему было тяжело говорить, поэтому это было неким выхрипом мне в ушную раковину, которую обдало горячим дыханием и запустило мое остановившееся сердце снова. А как я, я хорошо. Я так и сказал. Только это понятие отличалось от обычного «хорошо», которое люди говорят, как черное от белого. — Ну хватит, чего ты? — ласково дышал в меня брат, пока я по-дурацки тихо плакал у него на плече. Он все-таки немножко отпустил меня. — Я не плачу совсем... Я от счастья, — я шмыгнул носом и зажмурился, начиная дрожать. Я не был маленьким и хилым никогда. Ни единожды. Кроме сейчас. — Все хорошо, я понимаю. — он заставил меня повернуться к нему лицом, и я уснул сразу же, накрытый тяжелой уставшей рукой и прижатый другой, такой же тяжелой, к его разгоряченной груди. Я уже сквозь сон слушал, как Широ осторожно укрывает меня одеялом (у него все же тряслись еще руки) и шепчет мне в шею то самое «мой», которое, минуя кожу, сразу же забралось в сердце и осталось там навсегда.