Шесть месяцев

Полный ужаса плач. Срывающийся, охрипший голос зовет меня надрывно. Прим. Моя маленькая Прим. Я бегу на зов, продираясь сквозь джунгли. Ветки и листья цепляются за каждый оголенный участок кожи, и словно исполосовывают уродливыми порезами, оставляя красные отметины. Я поскальзываюсь на влажной траве и падаю. Счесываю ладошки. На коленках появляются зеленые разводы. Подскакиваю, вновь едва не рухнув, и продолжаю свой бег. Голос становится громче. Уже совсем близко. Вылетаю на залитую ярким светом поляну и мотаю головой из стороны в сторону. Звук идет отсюда. Зову Прим. Но ее нет. Мое имя и плач сливаются в один протяжный душераздирающий вопль, который разрывает барабанные перепонки. Я закрываю уши руками и чувствую вязкую, липкую жидкость на своих пальцах. Этот крик сводит меня с ума, и я сама начинаю протяжно стонать. Просыпаюсь от собственного крика. Тяжело дышу, сжимая одеревеневшими пальцами простынь. На лбу испарина и пижама липнет к телу. Это только сон. Только сон. Прим с мамой в Первом и она в порядке. Вечером я разговаривала с ней по телефону. Это не по-настоящему. Но собственным словам поверить сложно. Убедить меня мог всегда только один голос. Тот самый, который мне больше не услышать. Отмахиваюсь от воспоминаний. И так, наверное, разбудила Финника своими воплями, не хватало ему еще и слезы мои видеть больше положенного. Достаточно того, что он порой стирает соленые мокрые дорожки с моих щек как маленькой. Встаю с кровати и выхожу из комнаты. За окном медленно растекается рассвет. Мне срочно нужен один из тех успокоительных отваров, что мама научила меня готовить. В коридоре слышится детский плач. Арис. Я замираю. Прислушиваюсь. Голоса Финника не слышно. Странно. Обычно он при первом же кряхтении сына влетает в детскую, и баюкает его. Единственные моменты, когда от Одэйра можно дождаться проявления хоть каких-то эмоций. Вспоминаю, что он спит еще меньше чем я. Сколько малыш уже хнычет? Осторожно ступаю по поскрипывающим половицам, трусливо надеясь, что из своей спальни выйдет заспанный Финник и сам успокоит ребенка. Смотрю на его дверь, но она не открывается. Выбора нет. Протискиваюсь в небольшую спаленку. Я была здесь всего один раз, когда мои старые знакомые из Шлака втаскивали сюда детскую кроватку, одаривая меня весьма удивленными, возможно даже, осуждающими взглядами. Пришлось сделать вид, что я этого не заметила. Это мой дом и мне решать, кого впускать, а кого нет. Особенно если речь о нуждающемся в помощи друге. Быстро пересекаю комнату, наклоняюсь над люлькой и ... застываю. Я не имею ни малейшего понятия, как успокаивать детей. Мысленно приказываю взять себя в руки. В конце концов, это всего лишь ребенок, а не пехотная мина. Вытаскиваю хныкающий комок из кроватки, и, прижав к себе, начинаю тихонько укачивать. Но Арис продолжает плакать. В голове всплывает фраза, произнесенная таким знакомым голосом, кажется сотни лет назад. «Я готов поклясться, что все птицы за окном умолкли, пока ты пела». Если птицы смолкали, может и с младенцем выйдет. Ножки устали. Труден был путь. Ты у реки приляг отдохнуть. Первые строчки даются с трудом, голос немного хрипит. Солнышко село, звезды горят, Завтра настанет утро опять. Я прочищаю горло, и становится легче. Мне и самой начинают нравиться звуки, вылетающие из моего рта. Тут ласковый ветер. Тут травы, как пух. И шелест ракиты ласкает твой слух. Пою увереннее, и плач становится тише. Пусть снятся тебе расчудесные сны, Пусть вестником счастья станут они. Глазки устали. Ты их закрой. Буду хранить я твой покой. Все беды и боли ночь унесет. Растает туман, когда солнце взойдет. Еще раз повторяю свой запев, и слышу, что тишину нарушает лишь мерное посапывание. Укладываю ребенка обратно в кроватку, и по-охотничьи тихо покидаю детскую. Спасибо, Пит. Ты вновь меня спас. Оказалось не так сложно и страшно. Даже наоборот. Мне понравилось убаюкивать Ариса. Мне окутало непонятное и вечно ускользающее спокойствие, однако чай мне все же не помешает. Перед тем, как спустится на кухню, решаю заглянуть к Финнику. Сама не знаю зачем. Просто как-то странно, что он не пришел на плач. Да и привыкла присматривать за ним. Бред. Полный. Восемнадцатилетняя девчушка присматривает за взрослым мужчиной, у которого пятимесячный сын. Бред же. Его комната совсем рядом, так что мне надо сделать каких-то пять шагов. Я аккуратно поворачиваю ручку, толкаю дверь, и заглядываю внутрь. Освещение слабое, но его более чем достаточно, чтобы разглядеть заправленную кровать и отсутствие Финника. Меня охватывает беспокойство. Стараюсь привести мысли в порядок. Он может быть в ванной. Я прислушиваюсь – шума воды не слышно. Для верности громко стучу и зову его по имени – ответа нет. Меня передергивает. Опрометью слетаю по ступенькам на первый этаж. Проверяю гостиную, кухню, кладовку. Даже под столы заглядываю. Взгляд выхватывает пустующий крючок для одежды, на котором висела куртка Одэйра. Судорожно осматриваю полку для обуви – его ботинки тоже пропали. Он ушел. Чувствую, как паника тянет ко мне свои костлявые руки и сжимает горло. Дышать становится трудно. За окном метет как, наверное, тем самым январем, в который погиб мой отец. Тогда многие не смогли найти дорогу домой и нашли их лишь по весне, когда растаяли огромные сугробы. Финник может просто потеряться и его заметет снегом, и тогда мне придется растить и воспитывать его сына, но самое страшное – я снова потеряю, потому, что буду не в силах уберечь. Вышвыриваю назойливые мысли на задворки сознания. Время для внутреннего самобичевания еще найдется. Хватаю телефонную трубку и быстро набираю номер. Гудки протяжные и бьют по барабанным перепонкам не хуже чем вопли из моего утреннего кошмара. Давай же, Хеймитч, возьми трубку. Я начинаю нервно грызть ногти. Идиотская привычка. Все никак от нее не избавлюсь. Спустя несколько минут нервозного ожидания Эбернети все-таки отвечает на мой звонок, сразу же начиная причитать: -Ты в своем уме, солнышко? Видела сколько время? – ворчит он недовольно, но я не настроена это слушать. -Финник пропал, - перебиваю я своего ментора, - Ты должен присмотреть за Арисом. Больше ничего не говорю, и даже не дождавшись ответа кладу трубку, зная, что Хеймитч будет здесь через десять минут. Взлетаю по ступенькам, вбегаю в комнату и судорожно вытаскиваю из шкафа теплые вещи, попутно сдирая с себя пижаму. Быстро одеваюсь и возвращаюсь в прихожую. Зашнуровываю ботинки по туже, надеваю шапку и меховое пальто, сделанные Цинной. Набрасываю на плечо колчан и лук. Забора, который окружал Дистрикт 12, одновременно ограничивая свободу и защищая, уже давно нет. Не удивлюсь, если зверье выбралось в город в поисках пропитания. Дверь скрежещет, привлекая мое внимание. В дом входит Хеймитч, весь обсыпанный снегом, и потирает руки. -Будь осторожна, - все что, произносит мужчина. К удивлению не чувствую запаха спиртного. Наверное, не успел надраться с утра. Я выбегаю в еще не захлопнувшуюся дверь. За мной закроют. Поправляю колчан. Оглядываюсь. Поиски будут не легкими. Видимость практически нулевая. Перед глазами практически все заслано белым полотном. Спрыгиваю с крыльца – снега намело уже выше щиколотки, и это учитывая то, что я с Хеймитчем вчера разгребли обе наши дорожки. Я двигаюсь так быстро как могу. Меня чуть ли не сдувает в ближайший сугроб. -Финник! – зову я громко, а мой голос буквально разбивается на осколки о гул ветра. А я все равно не прекращаю, продолжая упорно идти вперед и выкрикивать его имя. Выхожу из Деревни Победителей, и направляюсь в сторону Луговины. Кажется, он несколько раз ходил туда прогуляться. Прикрываю глаза рукой, защищая от летящего в лицо снега. Ноги грузнут в сугробах почти по колено. Вдали виднеется знакомый силуэт. Молюсь, чтобы это была не галлюцинация. Ускоряюсь, хоть каждый шаг и не дается так просто. Теперь он ко мне гораздо ближе. Точно Финник. Мне все еще кажется, что он рассыплется, превратившись в еще один слой снега. -Финник! – горло уже дерет, а в рот забиваются скопом снежинки. -Китнисс! – едва слышно, из-за свистящей метели, но он отвечает. Дохожу до него и как чумная обнимаю за шею. -Куда тебя понесло в такую погоду?! – пытаюсь звучать осуждающе, но получается лишь нервный всхлип облегчения, хотя и очень громкий. Истеричка. -Прогуляться хотел. Не думал, что такое начнется, - его голос виноватый и дрожащий. Насколько же сильно ты замерз, Одэйр? Я отступаю от мужчины. Крепко обхватываю его запястье и тащу за собой. Мне повезло, что я нашла его так быстро. Несмотря на тяжелый холодный воздух дышать становится легче. Мы возвращаемся домой. Мне приходится буквально вволакивать Финника в дом. Я поплотнее закрываю двери, и сбрасываю с себя облепленную снегом верхнюю одежду. Приходится стягивать куртку еще и с Одэйра, помочь ему снять обувь. Он настолько замерз, что едва может двигаться. Подпихиваю его в гостиную, а сама иду в кладовую за пледом. Выдергиваю из стопки три на всякий случай. В один тут же заворачиваюсь сама, остальные несу гостю/постояльцу/жильцу. Он сидит на кресле у камина, как в тот день, когда он приехал и попросил остаться. Набрасываю ему на плечи оба принесенных теплых куска материи, и заворачиваю по самый подбородок, как маленького. На шум спускается Хеймитч. Завидев нас обоих целыми и невредимыми, хотя и продрогшими облегченно выдыхает. Как тогда, после Арены на первых Играх. Эбернети ничего не говорит, а лишь плетется на кухню и ставит на плиту чайник. -Ты перепугал меня до смерти. Еще раз так сделаешь – получишь стрелу прямо в глаз. Уж это я умею, - буквально шиплю я, для пущего эффекта, тыкая в него указательным пальцем. -Трезубца у меня нет, так что слушаюсь и повинуюсь великой лучнице, - его губы растягиваются в нелепой, немного издевательской улыбке. Я снова вижу перед собой того парня, который предлагал мне кубик сахара. -Надеюсь на твое здравомыслие, - не могу, не улыбнуться. Должна же легкость хотя бы изредка появляться в этом доме. Хеймитч приносит нам чай, и поспешно уходит домой, сославшись на головную боль. Еще бы. Похмелье страшная штука. Проверенно на себе. Мы с Финником еще долго сидим у камина, иногда разрывая тишину шутками невпопад. Странно, даже как-то глупо, но гораздо лучше, чем, когда не могли переброситься даже парочкой незначащих фраз, расхаживая по дому, словно призраки наших прошлых жизней. Сейчас молчание не гнетет, и даже такое положение вполне вписывает в извратившееся понятие «нормально». Сегодня я почувствовала, что могу беспокоиться по-настоящему за кого-то кроме Прим. Может это значит, что я все еще жива? Не потеряла ту часть, которая отвечает за привязанности. Мне хочется увидеть прежнего Финника Одэйра. Впервые за долгое время становится не страшно надеяться на что-то обычное.