Шесть месяцев

Один из самых странных фактов моей жизни: справиться с кошмарами, которые вызваны скребущими до кровоподтеков воспоминаниями, я могу лишь при помощи других по сути, но отчего-то похожих. Вот и сейчас я стараюсь прогнать ночные ужасы, осевшие в моих мыслях, и бередящие старые порезы, прохладным воздухом, который вваливается вместе со снежинками в открытое окно. Перед глазами до сих пор стоит картина, как Финник не может откачать Пита после удара силового поля, и обессилено опускает руки, и я безжалостно выпускаю в него три стрелы подряд: одну в горло, вторую в сердце, и последнюю, контрольную – в лоб, хоть этого и не требуется. А потом оседаю на влажную листву, и беспрестанно трясу Пита за плечи, умоляя открыть глаза. Когда просыпаюсь – оказывает, что я вцепилась зубами в подушку, а пальцы крепко сжимают края матраца. И помогает мне успокоиться, как ни странно, открытое окно и февральская прохлада. Мой мальчик с хлебом любил так спать, укрываемый свежим воздухом. Я должна была бы утонуть в очередном приступе истерики, но на деле получилось, что хорошие воспоминания о нем и том, что он любил, оберегают не намного хуже, чем сам Пит когда-то. Дверь в мою комнату практически бесшумно отворяется. Финник. Он уже привык проверять меня, когда просыпается посреди ночи от своих кошмаров. Это уже само собой разумеющаяся вещь, ведь я делаю так же. Он неслышно ступает по полу, и обходит кровать. Одэйр откуда-то всегда знает, когда я сплю, а когда притворяюсь. Ни разу не ошибся. Только сейчас замечаю, что холод обжигает лицо сильнее, чем другие участки незащищенной кожи. Его пальцы по обыкновению, и как-то привычно стирают слезы с моих щек. -Пойдем пить чай, - говорит он просто, и его слова смешиваются с едва слышным свистом ветра. Финник, отвернувшись от меня, пересекает комнату, и плотно захлопывает окно. Он торопливо покидает комнату, давая мне время самостоятельно подняться с кровати. Всегда так делает. Как и со сном, знает, что я догоню его, не пройдет и минуты. Не знаю, когда ночные чаепития стали нормой жизни. Просто однажды Финник выдернул меня из очередного кошмара, и, завернув в мое же одеяло поволок на кухню, совсем как я его домой в объятое метелью январское утро. Усадил за стол, и буквально влил в меня несколько кружек согревающего напитка, пока я не перестала дрожать. Иногда мне кажется, что мы постоянно копируем друг друга, стараясь создать баланс, достигнув которого можно будет порадоваться чему-нибудь, и не важно, что это будет – трезвый Хеймитч, или научившийся сидеть Арис. Спрыгиваю с кровати, и набрасываю на плечи объемный теплый халат. Стараюсь как можно быстрее догнать Одэйра, и поскальзываюсь на гладком полу, едва успев ухватиться за спинку кровати. Будь они не ладны эти вязаные носки. Но с другой стороны – тапочки я терпеть не могу. Так, что приходится выбирать из двух зол меньшее. Выскакиваю в распахнутую дверь, и почти на последней ступеньке нагоняю Финника. Уже спокойно иду рядом с ним. Мы проходим на кухню. Я включаю свет, и сразу усаживаюсь на стул, забираясь с ногами, а мужчина тем временем зажигает конфорку и ставит греться чайник. Так уж повелось, что по ночам чай делает именно он, я же сменяю на посту, когда всходит солнце. Это что-то вроде традиции. Неизвестно откуда появившейся, и совершенно не ясной. Я помогаю ему пережить день, он мне – не сбрендить ночью. Хотя разделение обязанностей на самом деле довольно размытое. Мы часто подменяем друг друга. Финник вытаскивает чашки из шкафчика над раковиной, набрасывает в них чай вперемешку с травами, наполняет керамические емкости кипятком, и, подхватив их, идет к столу. Ставит кружку напротив меня, а свою продолжает держать в руках, и садится на соседний стул. Мы молчим. Сегодня Одэйр выглядит еще более отстраненно, чем обычно за такими посиделками, как забившийся в угол щенок. Поникнувший и осунувшийся, как в день приезда. На него что-то давит с неимоверной силой стараясь приплюснуть к земле. Я вижу в нем отражение меня почти рассыпавшейся. Неделю или две назад, я уверенна, что выглядела точь-в-точь как он сейчас. Тогда я очень долго говорила о Пите. Как красиво он рисовал. Как умел с помощью слов вселять надежду. Как здорово было наблюдать за его открытой улыбкой. И как сильно мне этого не хватает. Именно с той ночи я стала отгонять от себя кошмары теплом воспоминаний. -Такой же тихой февральской ночью перед тем, как стали известны правила Квартальной Бойни я сделал Энни предложение. И она сказала мне «Да». Когда его голос разбивает тишину, я не вздрагиваю. Думаю, уже не первую ночь жду чего-то вроде, особенно после своего откровения, добротно омытого слезами. И Финник не говорит больше не слова, но ему определенно необходимо выплеснуть все наружу. Прямо мне на голову. Кажется, знаю, что ему нужно. Поднимаюсь со стула и шагаю в кладовую. Хлопаю в темноте ладошкой по полкам и нахожу нужную коробку, привезенную из Тринадцатого. Открываю крышку и забираю небольшой моток веревки. Плотный картон, напоминающий по форме шкатулку, бросаю там же. Возвращаюсь на кухню и обнимаю за плечи, словно примерзшего к стулу, Финника, прижимаясь щекой к его макушке. Всего лишь на мгновение, просто, чтобы он знал, что я его оставлять не собираюсь. А может мне самой так нужно. Странно это. Забираю из его рук чашку и ставлю на столешницу, а вместо нее вкладываю в раскрытую ладонь жесткий клубок. Потом отстраняюсь и занимаю свое место. Одэйр смотрит на меня с благодарностью, и распутывает веревку. Он начинает ловко и быстро сплетать пальцами сложные узлы, которые мне вряд ли когда-то удастся повторить с такой же легкостью. -Мы познакомились на Жатве перед началом 70 Голодных Игр. Я был ее ментором вместе с еще одной выжившей. Кассандрой, - он намеренно говорит «выжившая», потому что мы на самом деле не победители, не переставая крутить в руках толстое сплетение нитей, и продолжает, - Знаешь, я ведь был уверен, что Энни умрет. Она была такой маленькой, хрупкой, беззащитной, что скорее походила фигурку из тонкого стекла, нежели на трибута, которому предстоит выйти на Арену и защищать свою жизнь. Я ей даже помогать не собирался, поставив все на Грегора, - его имя вытащили, сразу, как только Энни поднялась на сцену. Финник замолкает, и я вижу, что он натягивает веревку до отказа. На руках у него вздуваются вены, а на лицо ложится оттенок ненависти и напряжения. Он тяжело дышит. Я касаюсь его побледневших костяшек ладошками заставляя ослабить хватку. Одэйр немного приходит в себя. Но я не отпускаю. -А когда она вернулась, девочка, которую все списали со счетов, еще до того, как она приехала в Капитолий, я чувствовал себя таким виноватым, что принялся присматривать за ней в Деревне Победителей. Это казалось мне искуплением, за то, что я бросил ее на Арене. И она выглядела еще более хлипкой. Зыбкой. Но оказалась нерушимой. Как бы дико это не звучало. Она жутко боялась воды, но со мной всегда выходила к морю. Она мне так доверяла, что в это невозможно было, не влюбится. Она заполнила собой каждый пробел в моей жизни. Его голос какой… словно часть от него откололась. Нет, не словно. Откололось. Но в, то же время, такой теплый и добрый, когда он говорит об Энни Кресте, что я невольно начинаю восхищаться этой девушкой. Перед глазами все будто бы мутнеет. Я снова плачу. Оплакивая ту жизнь и нежность, которые отняли у Финника. Оплакиваю его несбывшиеся мечты. Его разрушенный мир, который так похож на мой. -С ней мне всегда так хотелось улыбаться. Знаешь, что она однажды сказала мне? «У тебя такая красивая улыбка, Финник. Почему ты так редко улыбаешься?». Я не понял ее сразу, но потом до меня дошло. Я ведь на самом деле редко улыбался. Только гримасничал и растягивал губы перед этими павлинами. Вспоминаю кроткую и такую тихую Энни. Неужели она была такой мудрой, такой невероятно чистой? Думаю да, иначе Финник никогда не смог бы ее полюбить. Не после всех фальшивых капитолийских разукрашенных пугал, с сеном вместо мозгов и сердца. -Как думаешь, Китнисс, я когда-нибудь оправлюсь? – спрашивает Финник немного обыденно, и отрешенно. Звук собственного имени заставляет меня вздрогнуть. Он так резко перескочил со своего монолога. Не думала, что он помнит о моем присутствии. И что я должна ему сказать? Врать? Да ни в жизни. Не могу. Я выпускаю его руки из своих, и поднимаюсь на ноги. Делаю всего один шаг, и снова обнимаю Финника за плечи, прижимаясь щекой к его макушке. -Не знаю, - отвечаю честно, не пытаясь придумать ободряющую чушь. Мои слезы пропитывают волосы Одэйра. -Может у тебя получится, а может, и нет. Но кое в чем я уверенна, - слова даются с трудом, ведь я никогда не умела управлять ими и говорить правильно, - Ты в этом аду не один. -Гореть вдвоем определенно веселее, - хмыкает в ответ Финник, - Спасибо, - уже шепотом, но я все равно слышу. Он кладет веревку на стол, и сжимает ладонью мое запястье. И в этот раз один из выживших прав. Мне не хочется отступать. Чувствовать незаметно подкравшееся облегчение по-настоящему хорошо, даже, если оно затянуто в полотно из тоски. Впустить Финника в дом было действительно правильным, и как оказалось жизненно необходимым решением.