Шесть месяцев

Приходить сюда так глупо. Бессмысленно, да и незачем. На пороге меня никто не встретит. В доме, ждать не кому. Но перестать не получается, после того, как укрылась здесь от холодного ливня, когда возвращалась с охоты. Просто было ближе чем до дома. И так уже неделю. Поднимаюсь на крыльцо, так похожее на мое собственное, и толкаю уже давно не запираемую дверь. Бью пальцами по включателю, и коридорчик освещается желтоватым светом. Вдыхаю поглубже, стараясь почувствовать запах уюта и дома, но в воздухе ощущается лишь крупицы пыли, которой покрыты, наверное, даже стены. Я ничего не меняла в доме Пита, словно он может вернуться и возмутиться, что я тут хозяйничаю. Хотя и знаю, что он так не поступил бы, может ему даже понравилось бы. Но перед тем как уйти я все равно расставляю все нечаянно задетые предметы на свои места, чтобы помнить - он был на самом деле. Жил. Дышал. Выпекал хлеб. Рисовал. И любил. Меня. Хоть я этого и не заслуживала. Обстановка такая же как и у меня в доме, но отчего-то здесь лучше. Я разуваюсь, снимаю с плеча колчан и лук, и вместе с курткой вешаю на одежный крючок. Не охотилась сегодня, просто кажется неправильным ходить в лес без оружия. Прохожу в гостиную и оглядываюсь. Несколько шкафов с книгами, которые хранят в себе сотни различных рецептов, пара кресел и камин, у которого свалено несколько горок дров. По углам паутина больше не свисает кусками – я убрала ее вчера. Пит терпеть не мог пауков. А пыль везде оставила. Не логично как-то, но мне плевать. Да и потом, кого это интересует? Пересекаю комнату, попутно касаясь кожаных подлокотников ладонью, и принимаюсь разжигать камин. Набрасываю мелких веток, и бумаги, поджигаю спичками, которые, кажется, вечность лежали на небольшой стопке каких-то капитолийских газет. Пламя разгорается, и я подкидываю несколько поленьев. Сажусь на небольшой мягкий коврик с длинным ворсом прямо напротив открытого огня. Кожу слегка опекает жаром, и я облокачиваюсь на стоящее за спиной кресло. Мне нравится здесь, и самый настоящий идиотизм, что я стала заходить к Питу домой только после его смерти. А сейчас, наверное, это именно то, что подпитывает мои воспоминания. В прихожей слышно легкое поскрипывание двери, и не громкое копошение. Шаги совсем тихие. Оборачиваться и проверять нет смысла. -Ты понимаешь, что проводишь здесь времени больше чем в собственном доме? – спрашивает Финник, еще с порога, но голос его, как, ни странно, звучит вовсе не осуждающе. Наоборот, даже как-то снисходительно. -Здесь камин больше, - отзываюсь я, все так же не оборачиваясь. Слышу, как Одэйр за моей спиной не громко хмыкает. Он идет через комнату и, обойдя кресло, садится рядом со мной практически в плотную, так, что наши плечи соприкасаются, - коврик, на котором я сижу не очень большой. -Ты ведь даже не пытаешься отпустить, Китнисс, - его голос немного раздосадованный, и вот теперь в нем проскальзывают укорительные интонации. Так и подмывает, огрызнуться, съязвить, но я молчу. Только не с Финником. Он не заслуживает. Думаю, я наконец-то научилась не принимать как должное чье-либо присутствие, и отношение ко мне, а ценить. Да и прав, Одэйр. Эй, Китнисс Эвердин, что же случилось с той упрямицей, которая всегда гнула свою линию, и думала, что знает лучше остальных? Может, выросла? Я не отвечаю. Смотрю на потрескивающую в огне древесину, и подкидываю еще несколько небольших поленьев. Мне на колени ложится толстая книга в плотной темно зеленой обложке. Книга Памяти, очень похожая на ту, в которой упорядоченны сведения обо всех известных моей семье лекарственных и съедобных растениях. Только здесь собраны песчинки боли и осколки судеб. Растрескавшаяся радость и не до конца оплаканные воспоминания. Здесь мы написали о моем отце и его пении, которое вселяло надежду и силу. О Руте и Цепе, которые помогли мне выжить. О Вайресс и ее «Тик-Так», спасшее нас на Квартальной Бойне. О Морфленгистке из Шестого. О Цинне, его таланте и несокрушимой вере. О команде Подготовки Пита. О нашей съемочной группе, которая поверила мне и была со мной до последнего вздоха. Крессида. Мессала. Полидевк. Кастор. О Непоколебимом и смелом Боггсе. О Джексон, так слепо ввервшей мне свою жизнь. О мужественной и забавной Тигрис. О всех трибутах, которых смогли вспомнить мы с Финником, Хеймитчем и Эффи. Но две первые страницы все еще пустуют. Мы так и не внесли в Книгу Памяти самые важные имена. Это же будет означать такое скребущее и невыносимо не желанное «Прощай». Я не могу. Смотрю на Финника. Его лицо сосредоточенно, а взгляд решительный, хоть и полный тоски. Он протягивает мне две фотографии. Я беру их дрожащими пальцами. На первой – Энни Одэйр в длинном красивом платье насыщенно зеленого цвета, которое когда-то так старательно создавал для меня Цинна. Свадебное. Она улыбается. Ее глаза светятся счастьем. На второй – Пит Мелларк, улыбающийся мне на интервью у Цезаря, сразу после окончания наших с ним первых Игр. Не знаю, кто словил этот кадр, но я готова молится на этого капитолийского фотографа. Я вижу ту самую улыбку. Которая была только для меня. Такая теплая. К горлу подкатывает ком. Провожу кончиками пальцев по плоскому изображению, которое никогда не сможет отобразить его в полной мере, но и этого сейчас достаточно. -Не говорю, что это легко, - наконец-то подает голос Финник и уже, наверное, в миллионный раз стирает ладошкой влагу с моих щек, - Я и сам не готов. Но вот в чем вся штука. Ни ты, ни я не будем к этому готовы даже через десять лет. И снова он прав. -Ладно, - как-то надсадно хриплю я, возвращая Финнику фотографии. -Если хочешь я могу… - невнятно произносит Одэйр и тянет руку к книге. -Нет. Сначала я, - обрываю его на полуслове и резким движением отрываю книгу. Забираю из рук Финника изображение Пита. Вставляю уголки фотографии в приклеенные к странице белые треугольники. Одэйр тут же протягивает мне карандаш. Пальцы дрожат. Я делаю глубокий вздох и заставляю деревяшку в моих руках перестать дрожать. Самым аккуратным и красивым подчерком вывожу на единственной линии на странице «Пит Мелларк». Кончик карандаша застывает над белой бумагой. Я должна что-то написать. Только… что? Я могу говорить о Пите часами, описывая его привычки и внешности, его взгляды и скрытые таланты, но я не хочу делиться этим, ни с кем. Потому, что это только мои воспоминания. Тот Пит, которого я знала – только мой. Не позволю никому смотреть на него моими глазами. Поэтому под его именем я пишу всего одно слово. «Всегда» Я всегда буду помнить его добрую улыбку. Я всегда буду помнить его любящие и такие красивые голубые глаза. Я всегда буду помнить прикосновение его теплых губ к моим. Я всегда буду помнить его крепкие и нежные объятия, которые спасали меня десятки раз от холода и кошмаров. Я всегда буду помнить, как убирала пряди светлых волос с его лба. Я всегда буду помнить, как он спасал меня. Я всегда буду помнить, как он любил меня. Я всегда буду помнить моего мальчика с хлебом. Всегда. И дописываю еще одно слово. «Правда». Я, правда, люблю тебя, Пит. Снова чувствую на своем лице ладонь, вытирающую мои слезы. Молча перекладываю Книгу Памяти на колени Финнику. Он переворачивает страницу, и прикрепляет к ней фотографию. Ровным подчерком выписывает «Энни Одэйр». Он долго смотрит на лист. Я вкладываю в его пальцы все тот же карандаш. Финник прикрывает глаза, видимо так же как и я отдаваясь воспоминаниями, и я его не тревожу. Временами на его лице появляется мягкая улыбка. Может быть он прямо сейчас чувствует на своей коже ее прикосновения. Когда Одэйр открывает глаза его взгляд более чем печальный и осмысленный. Он как и я пишет всего две строчки. «Навсегда в моем сердце. Спасибо за еще одни зеленые глаза» Теперь я стираю соленые мокрые дорожки с его щек. Финник захлопывает книгу. Карандаш летит в камин. Мы сидим до тех пор, пока не гаснет последний уголек. Уже, перед тем как войти в дом, стоя на крыльце, я крепко обнимаю Финника, и шепчу ему «Спасибо». Без него я бы этого не сделала. Просто не смогла бы. Он молчит и в ответ лишь крепче прижимает меня к себе. Может это и не правильно, но я чувствую облегчение и привкус, как казалось, давно утраченной свободы.