Змеиный год

      Раннее утро в начале месяца Звёздного Дождя. У нас на севере солнце встаёт неохотно, будто лениво ему тратить тепло своё на бесплодные холмы. Вересковая пустошь серебрится холодной росой и, кажется, станешь на землю босой ступней да и порежешь ногу до кости об острые грани росистых трав. Впервые увидев крутобокие холмы, покрытые отцветшим вереском, я проклинал свою судьбу, занесшую меня в этот край камней и холодных туманов. Гораздо позже узнал я, как преображается всё вокруг, когда в середине короткого лета зацветает вереск. Даже скудная трава приобретает рядом с ним цвет, достойный самых чистых бериллов.       Обо всём этом мне приходилось с тоской вспоминать, глотая пыль южного королевского тракта. Череду рутинных будней в одночасье сменила спешка войны.       А началось всё с личного послания приора, переданного мне запыхавшимся гонцом. Впервые я удостоился такой чести, и лучше бы никогда мне не видеть этого письма. Видно, здорово их прижало, что отзывают всех командоров на южную границу. О том и сообщалось в послании, что наги не просто на крепость какую напали, а перешли границу несколькими крупными отрядами, уже захватили одну крепость и, похоже, останавливаться не собираются. Была бы возможность от них откупиться или хоть как договориться, думаю, король денег бы не пожалел, но слышал я уже в пути, что парламентеров наги слушать не стали, а просто на голову укоротили и весь сказ.       Вот теперь, загоняя своего серого в яблоках, спешу к военному лагерю у реки Тиши. Чуть выше по течению стоит крепость Заячий Вал. Именно её, говорят, наги собрались осаждать следующую. Не знаю уж, сколько врагов перешло границу, но если призвали всех командоров - дело серьёзное.       В лагерь я добрался уже перед самой темнотой и тут же поспешил в палатку святых сестёр. Почти две недели в пути и моя фляга показала дно, а с такими делами не шутят. Начнешь пропускать приём эрола, потом во сто крат хуже будет, тело отвыкает быстро, а сейчас не время расслабляться.       Палатку сестёр не спутаешь ни с чем. Ни знаков отличительных, ни знамён орденских не надо. Тяжёлый травяной дух и резкий запах всяких порошков укажет дорогу вернее любых примет. Святые сёстры - большие мастерицы по части алхимий всяких. Варят всевозможные лекарские настойки и зелья. Ну и, конечно, эрол для командоров, без него к нагам лучше и не соваться.       В палатке воздуха, кажется, и нет совсем, только марево какое-то свивается змеёй. А уж на сестричек и смотреть больно - бледны, как покойницы. Я постарался уйти как только получил назад полную флягу, да так торопился, что чуть не разлил весь эрол, когда над ухом пророкотало:       - Эрик! Ах, ты курва! Вылез-таки из своей берлоги! - окрикнул меня рябой детина с рыцарским знаком на груди.       Во всем ордене по пальцам можно сосчитать людей, которых я был бы рад видеть. Знал, конечно, что кого-то из друзей в лагере найду, но что Вильфем здесь - вдвойне приятно.       - Ну, положим, за "курву" и в рыло можно... Да пусти ты, пусти, медведь, ребра переломаешь! - вырываюсь, а сам стараюсь не лыбиться сильно, всё ж два года не виделись.       - Что, к девочкам за бражкой бегал? Да ты пойдём, пойдем, неча тут стоять, а то надышишься, Пресветлая Мать во сне явится, будешь по утру портки стирать, - и ржёт, зараза, что твой конь. - Я тут недалеко у самой реки устроился, пойдём старые деньки помянем.       Я только глазами хлопал, а Вильф меня чуть не за шкирку к своему костерку тащил. Вот всегда он такой был - большой, шумный, больше на мельникова сына похож, чем на дворянчика: рыжий детина с пудовыми кулаками. Семьи, что в крестьянской хижине, что в дворянском поместье, всегда большие. И если в деревне лишними рабочие руки никогда не будут, то дворянский майорат - штука серьёзная. Родители у нас обоих небогаты и с самого рождения определены мы с Вильфом были служить в орден Рассветной Чаши. Мы с ним, почитай, с самых младых лет вместе озорничали. Семьи наши жили по соседству, Вильф - третий сын, я - пятый. Кому уж мы были нужны? Росли с дворовой ребятней: носились по садам и на речке пропадали. А как десять годков стукнуло, так и забрали нас в обитель. Правда, у Вильфа тело эрол не приняло, так что он так и остался простым рыцарем.       Пока я глазами хлопал и о прошлом вспоминал, Вильф меня к самой реке приволок. Лагерь в стороне остался, а тут на самом бережку была обустроена вильфова стоянка. Пока добирались, успел глотнуть из фляги. Рот занемел от знакомой горечи, а в груди стал плотный ком, будто большой кусок мяса проглотил. Всё ж дрянь несусветная, эта сестринская настоечка. Одно радует - усталость как рукой сняло и будто не было целого дня в седле.       - Сам-то ты как? Совсем бледный стал, как рыбье брюхо? Эх, портит север людей, - кажется Вильфу и не нужны были мои ответы. - А я вот, как змеи обратно уползут, домой уеду. Весточку получил - старшой братец в реке утоп, а Фим расслабленный лежит. Он прошлой осенью с лестницы пьяным упал и не встаёт теперь. Я теперь старший сын, наследник. Вон оно как, - одним махом выпалил Вильф.       - Так что ж, ты из ордена уйдёшь?       - Я уж с приором говорил, раз такое дело, насильно держать не будет. Наследников кто настрогает?       - Ну плотник-то из тебя знатный, - попытался пошутить я. Вильфу ещё повезло, что он каждый день эролом не давится, а то о наследничках можно было бы забыть.       - Да что уж там наследовать. Братцы мои, почитай, всё что осталось развалили. Куда им благородным до чёрного труда снисходить? Курвы спесивые! Всегда такие были. Как нос задирать да вино хлестать, впереди всех бегут, а как что сделать - не дозовёшься.       Видя, что Вильф погружается в невесёлые думы, я решил поскорее отвлечь его.       - Вот уж намудрил со стоянкой-то, нас тут комарьё сожрёт, и от реки холодом тянет, с утра спину не разогнёшь, - поворчал для виду я.       - Это тебе не ваши стылые северные речки. Тиша сейчас как парное молоко, купайся - не хочу. А от гнуса у меня где-то травки были, сейчас в костёр кину и все дела, - и Вильф стал рыскать по седельным сумкам.       - Травки? Это тебе эльфы насоветовали? Ты ж вроде у Леса служил.       - Да, была у меня там эльфиечка одна... - начал вдохновенно Вильф.       - Давай-давай, давно я сказок твоих не слыхивал. Чтоб эти ведьмы, да на твою рябую рожу позарились? - перебил я, предвкушая очередную историю.       - А зачем ей моя рожа? Её кой чё другое надобно было. Она там в страже служила и вот ночами, как луна зайдёт, шасть ко мне...       Я прикрыл глаза. В стороне остался лагерь, а здесь была чистая тёплая река, басни старого друга и похлёбка на костре. Завтра будет крепость, другие командоры, начальство и война. А сегодня можно закрыть глаза и представить, что мне опять восемь и мы с Вильфом убежали к мальчишкам-пастухам сторожить табун в летнем поле...       Проснулся я резко, как не раз бывало в рейдах на пустошах. Но здесь-то чего? Никакой опасности рядом не должно быть. Неспешно катит свои воды Тиша, изредка переступают ногами кони и похрапывает с другой стороны костра Вильф. Где-то рядом плеснула рыбина. Эх и здоровая зараза. Рыбалка здесь, наверно, знатная.       Сон как рукой сняло, я подбросил на угли ещё "эльфийской" травки и пошел проведать лошадей. В темноте чуть не споткнулся о вильфов щит. Вот что он им собирается делать? Нагов по голове бить? Это от эльфийских стрел закрыться можно, а вот от удара нага рука вмиг онемеет, тут лучше не подставляться. Я ещё мальчишкой мечтал именно о южной границе, привык к парным клинкам и лёгкой броне. От удара вскользь убережёт, а если со всего маху огребёшь - и полные рыцарские латы не спасут. С нагами быстрота важна и скорость: умудришься близко подойти и под удар не попасть, попадёшь в сочленения пластин клинком - значит, ты сегодня закат встретишь, а не враг твой. Сколько всяких премудростей знал, а до сего дня в южных крепостях и не бывал.       Ещё один громкий всплеск вывел меня из задумчивости. Может, ночь такая душная, что мне вместо крепкого солдатского сна всё мрачные мысли на ум приходят. Прям как баба старая, что о прошедшей молодости сокрушается. Потрепав серого по холке, решил уж вернуться к костру, когда что-то ёкнуло в груди. Вроде и не скажешь что, а сердце трепыхнулось тревожно и рука сама к клинкам потянулась. Тихо, стараясь не шуметь, подошёл к зарослям ивняка и сначала даже не понял, что за тень скользнула мне навстречу.