Лёд и пламя

Linkin Park – My December

Пятнадцатое октября, забитое расписание и грандиозные планы на вечер. Звукозаписывающая студия, режиссёр за микшерным пультом и Донхэ с телефоном в руках. День уже близится к концу, а он всё ещё ждёт. Всего одно сообщение и большего ему не нужно. Неужели так сложно, думает Донхэ, написать «С Днём Рождения!» своему другу. «Донхэ мне как брат», – вспоминает парень слова Ынхёка вчерашней давности. Донхэ не поверил им, и сейчас не верит. Но на душе от них чуть-чуть теплеет. Они дарят надежду, которую Донхэ давно потерял. Возможно ли, что хоть что-то кроме контракта их связывает? – Донхэ, – звукорежиссёр привлекает к себе внимание, – последнюю партию на сегодня запишем, и можешь быть свободен. – Хорошо… Донхэ в последний раз смотрит на экран своего мобильника, убирает его в карман и заходит в студию, надевает наушники и полностью погружается в музыку, где нет неприятных мыслей о приятном сердцу человеке. Голос Донхэ подрагивает с первых секунд его пения. Он закрывает глаза и видит перед собой лицо Ынхёка в тот момент, когда признался ему. Донхэ тогда не смог прочитать ни одной эмоции, а сейчас просто не знает, что они могли значить. С трудом сдерживая слёзы, Донхэ просит перезаписать партию. Проглатывает комок рыданий и начинает петь заново. Так, как нужно, так, как задумывалось изначально. А душу грызёт сомнение, что предыдущий вариант гораздо лучше, в нём больше чувств. Настоящих, чарующих чувств. Когда в кармане начинает вибрировать телефон, Донхэ забывает обо всём, чем был занят. Буквально откидывает наушники и судорожно достаёт мобильник. На экране высвечивается входящий вызов с именем менеджера. Разочарование настигает немедленно, волной захлёстывает его радость. Донхэ отвечает и слушает голос своего хёна, просьбу забрать конверт с фотографиями, что в студию должен принести его помощник, и извинения за беспокойство. Помощник появляется к тому времени, когда Донхэ заканчивает с записью, он же отвозит парня домой, где его ждёт семья. С замиранием сердца Донхэ открывает дверь и заходит в квартиру. Мама, папа, брат, праздничные серпантины, запах вкусной еды и торт. Что ещё для счастья надо? Ынхёк… Всего-то. А ведь Донхэ вчера просил его прийти. Подонок! Даже не позвонил, наверняка, и не вспомнил… Обидно. За праздничным ужином Донхэ выслушивает пожелания. Удачи, здоровья, любви… Всё по порядку. А сам играет в прилежного сыночка. Улыбается, хотя сердце щемит, болтает, хотя хочется помолчать рядом с ним, с Ынхёком, разливает вино по бокалам, а у самого кровь стынет в жилах. Впервые собственный день рождения не приносит радости. Абсолютно никакой. Еда будто безвкусна, вино не дурманит сознание, от маминой улыбки не трепещет душа. Когда гости расходятся, Донхэ занимает излюбленное место – в уголке комнаты рядом с окном во всю стену, к которой он прижимается спиной. Вытягивает ноги, ставит около них две бутылки соджу и пакетик сушёных кальмаров. Смотрит на вечерний город, зажигающийся огнями с приходом сумерек, переводит взгляд на свои руки, сжимающие конверт, что менеджер просил забрать. Под плотной бумагой не видно, что в нём скрыто, но в Донхэ просыпается интерес, как и каждый раз после совместных фотосъёмок с Ынхёком. Нездоровый интерес узнать, как они смотрятся вместе. Словно кадр за кадром Донхэ разглядывает фотографии, а в мыслях всплывают испытанные тогда ощущения. Ынхёк стоял рядом, так близко, что кожей чувствовалось излучаемое им тепло. Ынхёк обнимал его за плечи, говорил грубые слова, слышны были щелчки затвора… Следующее фото показывает Донхэ его румянец, немного растерянный взгляд и Ынхёка. «Если сейчас же не посмотришь в камеру, я тебя поцелую», – шептал он тогда. А Донхэ думал, что и не хочет в таком случае смотреть в камеру. Донхэ открывает бутылку и прямо из горлышка пьёт гадостно-горькое соджу. Рассчитывает, что заглушит боль, заглушит свои желания. Но не выходит. И он снова хватается за бутылку, когда та заканчивается – за вторую. Сознание мутнеет, но мысли продолжают крутиться возле Ынхёка. Этот чёртов неблагодарный ублюдок волнует его! Донхэ поднимается на ноги, слегка пошатываясь, идёт к выходу. Захватывает с собой куртку и бумажник. Ловит такси, привычно устраивается на заднем сидении, говорит адрес Ынхёка и сцепляет пальцы в замок, концентрируя в нём свою волю. Не повернуть назад! Не свернуть с выбранного пути! Не испугаться! Донхэ повторяет про себя, не теряя решимости. Но на полдороги к дому Ынхёка алкоголь стреляет ему в голову. Он не помнит, как расплачивается с таксистом, как добирается до двери Ынхёка, как долбится в неё, как по-идиотски улыбается. Но взгляд Ынхёка въедается в его память. Холодный, раздражённый и презирающий. – Ты не рад мне? – мямлит Донхэ, прижимаясь к дверному косяку. – Чего вдруг заявился? – Ынхёк складывает руки на груди, осматривает парня с ног до головы и понимает, что он пьян. Вдрабадан! – Кажется, ты мне не рад… Что, даже не спросишь, зачем я пришёл? – И зачем ты здесь? – Ынхёк с трудом различает пьяное блеяние парня. – Не-е, ты мне не рад! – Донхэ выпрямляется и заваливается на другой косяк. – А дела… не спросишь как? – Что тебе нужно, Донхэ? – Ну, раз ты мне не рад… Донхэ выжидающе смотрит на Ынхёка, ждёт, что тот смягчится. Но изменений во взгляде парня не происходит, только если непонимание и кроха беспокойства появляются в нём. Поэтому Донхэ сдаётся. Вновь выпрямляется и, шатаясь, уходит. До ближайшего угла. Останавливается и снова ждёт. Он не слышит, чтобы дверь за ним закрылась, а это что-то значит. Донхэ плетётся обратно, а Ынхёк, как стоял на одном месте со сложенными на груди руками, так и стоит. – Правда, не рад мне? – Либо ты заходишь, либо проваливаешь, – безапелляционным тоном говорит Ынхёк и проходит вглубь своей квартиры, зная, что Донхэ останется. – У меня сегодня, между прочим, день рождения! – заявляет парень, следуя за Ынхёком. – А я и забыл. – Так и знал! Я так и знал! Донхэ заваливается на кожаный диван, что скрипит от соприкосновения с его кожаной курткой. Он видит плед и закутывается в него, вдыхая запах его хозяина. Пахнет так тепло и безумно приятно. Умиротворительный аромат спокойствия. Полной грудью втягивая частичку Ынхёка, Донхэ блаженно прикрывает глаза. Слышит приближающиеся шаги и сквозь узкие щёлки наблюдает, как Ынхёк ставит на стол перед ним кружку с чем-то горячим, судя по дымку, поднимающемуся над ней. – Кофе… – констатирует парень. – А где мой подарок? – Донхэ принимает сидячее положение и с упрёком во взгляде смотрит на Ынхёка. – Думаешь, я сейчас метнусь и прикуплю тебе что-нибудь? – Подарку не обязательно быть купленным… – выдыхает Донхэ, обхватывая горячую кружку ладонями, обжигаясь. – Что тогда ты хочешь? – Ынхёк спрашивает обречённо, ожидая, что ему закажет Донхэ. В душе же он улыбается тому, как парень трясёт обожжёнными ручками, дуя на них. – Один вечер, – Донхэ поднимает взгляд на собеседника, грустный взгляд, ни на что не надеющийся. – Всего один вечер с тобой. Как раньше в общаге, помнишь? Когда мы были друзьями. Веселились до самого утра, хотя нужно было рано вставать. Ужастики смотрели вместе, пищали, как девочки. Соседи ещё приходили, спрашивали, всё ли в порядке, не обокрали ли нас случаем. – Вообще-то они спрашивали, всё ли в порядке у нас с мозгами, а про грабёж ты уже придумал сам, когда ржал с их лиц, – деловито перебивает Ынхёк, а Донхэ внутренне ликует, что тот смягчился, что он помнит. – Один вечер, Хёки, мм-м?