Лёд и пламя

Röyksopp – Something in my Heart

– Один вечер, Хёки, мм-м? Донхэ, закутанный в плед Ынхёка, сидит на краю дивана, положив на подлокотник руку и откинувшись на спинку. Во второй руке он держит кружку горячего кофе. Предчувствует его вкус, вспоминая, как почти каждое утро Ынхёк просыпался раньше него и включал кофеварку, что громко жужжала на всё общежитие и служила будильником для Донхэ. Донхэ улыбается, прокручивая в пьяном сознании воспоминания, их общие воспоминания. Тогда было круто! – Хёки… – прикрывая глаза, чтобы лучше видеть картинки прошлого, Донхэ тихо зовёт того Ынхёка, что остался в этих его воспоминаниях. Но откликается тот, что сидит напротив него с хмурой миной на лице. – Я же просил не называть меня так! – Ынхёк говорит чётко и спокойно. Он как всегда холоден и безмятежен, до жути спокоен… Совсем не мило, не мило, как было раньше. – Но раньше тебе нравилось… – Да, это правда, но это твоё «раньше» осталось в прошлом. – Всего один вечер! Один грёбанный вечер побудь приветливым со мной! – Донхэ пытается унять раздражение, шипит сквозь зубы, и получается отнюдь не так, как хотелось бы. – Не помню, как это, быть приветливым с тобой, – искренне надеясь, Ынхёк вместе со словами сбрасывает часть груза, что накопился с того самого дня, когда дружеские узы были порваны. Он говорит правду, то, что думает, что давно хотел сказать. Молит Бога, чтобы и ему самому, и Донхэ стало легче после его слов. – Я не помню, каким был, как себя вёл, что делал, чего не делаю сейчас. – Ладно… – медленно Донхэ вникает в смысл услышанных слов, – я понял тебя. Давай так, – на секунду он задумывается, смотрит затуманенным взглядом на Ынхёка, вспоминает, как раньше у него получалось манипулировать этим человеком. – Принеси мне воды, таблетку запить, – небрежно кидает он, а видя отсутствие реакции и озлобленный взгляд, добавляет, – пожалуйста. Ынхёк поднимается на ноги и уходит в зону кухни, что отчётливо видна из гостиной. Донхэ наблюдает за ним, косо посматривает, будто бы Ынхёк не чувствует его взгляда. В голове Донхэ резко вспыхивает мысль, что он не знает этого Хёки, который наливает в высокий стакан воду из графина, роется в поисках чего-то в ящике над раковиной. Его движения медленны и уверены, словно он запрограммированный робот, нет кипиша, как то могло бы быть полтора года назад, если Донхэ заболеет. Ынхёк, будто вымеряя шаги, возвращается в гостиную и ставит на стол перед Донхэ то, что он просил. – Спасибо. Ынхёк молчит в ответ и ждёт, когда его гость выпьет таблетку, а Донхэ понимает, что его возможно уже раскусили. – Сядь рядом со мной, – Донхэ хлопает ладонью по сидушке дивана, но Ынхёк не торопится выполнять его пожелание. – Хёки… – Не назы..! – А я буду! Или ты подаришь мне вечер, такой, как я хочу, или я всегда буду тебя так звать! Ынхёк больше не возражает. Послушно находит фильм, что его величество Донхэ хотел бы посмотреть в свой день рождения, включает телевизор и садится на диван, скрещивая под собой ноги, а руки складывает на груди. Недовольная, напряжённая поза, и Донхэ ощущает это, даже не смотря на него. Хочет как-то смягчить обстановку, разрядить накаляющийся воздух, но всё ещё пьяный мозг выдаёт ошибки. Он стягивает с себя плед и подталкивает его к Ынхёку, будто прося принять. Ынхёк знает этот взгляд, помнит его, помнит, как реагировал на него раньше, но сейчас… Сейчас всё иначе, и он просто не может принять что-либо от Донхэ, даже свой собственный плед. – Я ведь всего лишь хотел познакомить тебя со своими родителями, – на середине фильма сонно мямлит Донхэ, его буквально вырубает от выпитого и перенесённого за день – слишком много он сегодня думал. – А ты не пришёл… Даже не позвонил, не поздравил… Донхэ заваливается набок, и его голова падает чётко на колени Ынхёка, который охает от неожиданности и не смеет пошевелиться. Спящий Донхэ ему нравится больше, потому что молчит. Хотя одно его присутствие заставляет Ынхёка сдерживать подкаты эмоций. К концу фильма Ынхёк расслабляется, частично забывает, что на его коленях лежит Донхэ, забывает, что смотрит фильм, поэтому по его окончанию он и не помнит сюжета. Субтитры, медленно поднимающиеся по чёрному экрану под спокойную музыку, гипнотизируют его. Он неосознанно укрывает Донхэ своим пледом, выпрямляет ноги, складывая их на кофейный столик, и откидывается на спинку дивана, постепенно проваливаясь в сон. Донхэ мерно сопит, сладко причмокивая, и обхватывает его ногу руками, сжимая в ладонях ткань домашних треников. В их снах давно не было чего-то понятного, зачастую всё настолько завуалированно, что первые минуты после пробуждения они находятся в прострации, пытаясь уяснить смысл увиденного. Но в этот раз их сны чёткие и приятные. И, несмотря на то, что одного спьяну штормит и во сне, а другому неудобно сидя спать, они не хотят покидать царство Морфея, ведь там они вместе. Донхэ просыпается первым. Сначала не понимает, где находится, а потом осознаёт, что лежит на коленях человека, с которым у него когда-то была крепкая связь. Даже сквозь плотные бордовые шторы видно, что на улице ещё темень, а на новый день у дуэта назначена только тренировка с танцорами. Значит, можно поспать лишних пару часиков. Только вот Донхэ мучает жажда. Он поднимается с колен Ынхёка, садится на край дивана и смотрит через темноту на слегка освещённое лицо согруппника. Донхэ всегда считал его красивым, хотя после их дебюта поговаривали, что Ынхёк не выглядит, как подобает айдолу. Но Донхэ любил в друге эту его неправильную красоту. Ынхёк вызывал в нём кучу странных чувств, противоречивых и смущающих. Да Донхэ просто любил. А сейчас, находясь так близко, он понимает, что и не переставал любить. Это чувство только окрепло. Чувство, которому он не может противостоять. Донхэ пользуется сном Ынхёка и наклоняется к нему, оставляя лёгкий поцелуй на его губах. Ему этого мало, и он целует парня настойчивее, мнёт податливые губы своими, ласкает их язычком. Сердце в его груди взрывается, отбивает быстрый ритм, пульс стучит в висках. Ему так хочется почувствовать ответ на свой поцелуй, углубить его. Ему хочется обнять Ынхёка так крепко, как это только возможно. Но Донхэ пугается, когда парень во сне глубоко втягивает воздух, и убегает. Он запирается в ванной комнате, успокаивает своё сердце, что ликует и одновременно изнывает от боли. Донхэ безумно рад, но ему больно. Больно оттого, что невозможно уже стараться свыкнуться с безысходностью. Тяжело любить безответно, думает он и смотрит на своё отражение в зеркале. На губы, что всё ещё чувствуют вкус любимого человека. На глаза, в которых бесенята, уже отплясавшись с радости, собирают пожитки, чтобы переехать во взгляд другого человека, счастливого человека. Донхэ прополаскивает рот и пьёт воду прямо из-под крана, а затем возвращается в гостиную. На диване уже никого нет, только плед, что пахнет своим хозяином. Со стороны спальной зоны за перегородкой в виде книжного стеллажа слышится копошение – Ынхёк там. Мысль о том, что он не спал, что только притворялся спящим, когда Донхэ его целовал, выводила из себя. Страх за и без того хрупкие отношения между парнями подогревает обида. Как бы Донхэ не провоцировал Ынхёка, тот практически никогда не реагирует, игнорирует попросту. – Хёки… – шепчет Донхэ, так тихо, будто находясь на последнем издыхании – внутри него желание убежать, поджав хвост, борется с желанием накинуться на Ынхёка и выбить из него всю дурь. Дурь, что тот накопил за последние полтора года, которые были личным адом для по-детски ранимого Донхэ. В маленькой внутренней войне Донхэ победу одерживает посторонняя безысходность. Парень не решается сделать что-либо, кроме как опуститься на диван, который не смог ни удержать Ынхёка, ни сохранить его тепло. А Донхэ холодно. Холодно под шерстяным пледом с самым приятным запахом для любящего сердца. Холодно в чужой квартире, где чувствуется топящее одиночество её хозяина. Холодно оттого, что чувства безответны и так не ясны, что хочется избавиться от них, даже зная, что они – это самое прекрасное, что может быть в жизни. Возможно Донхэ утрирует, преувеличивает понятие «любовь», но он именно так чувствует. И что самое главное – он следует своим ощущениям, он не изменяет им, он искренен, хоть и молчит уже полтора года, только желая что-то исправить. Донхэ боится ещё больше всё испортить и потерять Ынхёка навсегда. Потерять своего милого Хёки, потерять ту оболочку, что от него осталась. В голове Донхэ роем мечутся мысли, мешающие ему заснуть. Он лежит на диване, подложив под голову руки и укрывшись пледом, смотрит в потолок, на котором начинают играть первые лучики света просыпающегося дня. Так желанный им сон приходит с опозданием, и последнее, о чём думает Донхэ – лучше бы он вообще не приходил. Не приходил, потому что Донхэ снится поцелуй. Не сегодняшний, а что был раньше, гораздо раньше. Донхэ тогда впервые поцеловал Ынхёка. Но тот также спал. Или опять же притворялся? Что есть правда? Донхэ мучает этот вопрос, и он разговаривает во сне. Что-то нечленораздельное, какие-то вырванные слова из фраз, то тихо, то с истеричным надрывом. На его лбу появляются морщинки, из уголков глаз стекают слёзы. Слёзы, что шокируют Ынхёка.