Лёд и пламя

Lemar – If There's Any Justice

Ынхёк не спал. Как перебрался на свою кровать, он лишь лежал и прислушивался к каждому шороху. Отчаянно желал, чтобы Донхэ ушёл, но тот остался. Тихие стоны заставили Ынхёка подняться, и он обеспокоенно вышел в гостиную, убедиться, всё ли в порядке. Но вряд ли столь плачевное положение дел может являться хорошим или нормальным. Видя на висках Донхэ мокрые дорожки, утопающие в кромке тёмных волос, Ынхёк пребывает в шоке. Они ни разу друг другу не показывали своих слёз. Малозначимое табу для одного, чтобы не ранить другого, соблюдаемое обеими сторонами. Нынешний случай нельзя считать нарушением, и всё же Ынхёку больно, хотя он и не подозревает, что слёзы Донхэ обронены из-за него. Не желая больше видеть это, Ынхёк уходит из гостиной, на время прячется на балконе, наблюдая за просыпающейся жизнью мегаполиса и думая о произошедшем ранним утром. Он прикасается подушечкой большого пальца к своим губам, водит по ним, очерчивая изящный изгиб, вспоминает ощущения, пробудившие его ото сна. Ынхёк проснулся, слыша удаляющиеся шаги и следующий за ними негромкий хлопок двери. Всё бы ничего, но его губы чувствовали недавние влажные касания к себе. Не трудно понять, что бы это могло быть. Донхэ целовал его – простейший вывод со сложнейшими последствиями. Снова? Зачем? За что он так с ним? Ынхёка мучают вопросы, а его губы всё ещё помнят чужое тепло, желанное тепло. Оставаясь наедине с собой, парень даёт слабину. Вспоминает, как ему было приятно находиться рядом с солнечным Донхэ. Насколько прекрасны были дни, проведённые в его компании. Каким трепетным было чувство привязанности к нему. Ноги Ынхёка трясутся, подгибаются в коленках. Он понимает, как много всего потерял, понимает, что упустил всё это. Упустил и, кажется, навсегда закрыл своё сердце для подобного. Когда-то давно, ещё до встречи с Донхэ, он думал, что все эти чувства делают его слабым. Значительно позже он понял, как ошибся, и начал раскрываться. А потом вновь спрятался за маской, по которой отчётливее всего читалось слово «одиночество». Одиночество стало его брешью, через которою по сей день проникает слишком много гадостных мыслей, и он тонет. Сам того не подозревая, он тонет, и всё же остаётся наплаву, чтобы доказать другим, что он сильный. Ынхёк не знает, что Донхэ – его спасительный круг, и без него он бы давно утонул. Глубоко втягивая по-осеннему холодный воздух, Ынхёк несильно бьёт себя по щекам, приходя в чувства. По его коже ползают мурашки – он уже замёрз, но заходить в тёплую комнату нет охоты. Там спит Донхэ, которого не хотелось бы будить. Ынхёк облокачивается на каменные перила и смотрит вниз на дорогу, по которой несутся машины на разный вкус и цвет. – Вот ты где..! Парень вздрагивает и оборачивается на хриплый голос, принадлежащий Донхэ, что стоит в проёме балконных дверей. – Там менеджер уже приехал… Мы подумали, что ты куда-то ушёл, – Донхэ не смотрит на парня, тихо говорит, теребя пальцами собачку на молнии своей кожаной куртки. – Пошли тогда, что встал? – Ынхёк и сам слышит грубость в своём голосе, карает себя за это, но измениться не может, слишком привык, хотя обидно уже и за Донхэ тоже. – Хёки… – тихо мямлит Донхэ, поднимая просящий взгляд на собеседника. – Я говорил же… – видя жалобные глаза, словно принадлежащие щенку, Ынхёк проглатывает рвущееся наружу возмущение. – Что ты хотел? – Сделаешь мне кофе? Голова болит, а я тут у тебя ничего не знаю, где и что лежит. – Хорошо, – сдаётся Ынхёк, делая шаг к выходу, но Донхэ не пускает его, стоя всё на том же месте. – Что-то ещё? – Можно я переоденусь у тебя..? Дашь мне что-нибудь? – Чем твоя одежда тебя не устраивает? – Она пахнет блевотиной! – Но ты не блевал! – После того, как к тебе пришёл, нет… – Слушай, делай, что хочешь! Там полно спонсорских шмоток. Только выпусти меня отсюда, замёрз уже… – Хёки… – Ну, что тебе ещё нужно?! – раздражённо рычит Ынхёк, и это ещё он не обращает внимания на запретное «Хёки». – С добрым утром, – шепчет Донхэ, снова пряча взгляд и прижимаясь к одному из косяков, пропуская Ынхёка. – Да неужели! – бросает тот, заходя в дом и сразу же исчезая за дверьми ванной комнаты. К тому времени, когда Ынхёк выходит в кухню, чтобы как минимум вскипятить чайник хотя бы для растворимого кофе, Донхэ уже сидит за столом и уплетает за обе щеки бутерброды, запивая их свежезаваренным молотым кофе. Ынхёк поднимает одну бровь, припоминая слова Донхэ о том, что он не знает, где что лежит, и проходит к холодильнику. Достаёт бутылочку клубничного молока, взахлёб выпивает его, блаженно щурясь, а затем полной грудью вдыхает приятный кофейный аромат. – А привычки-то не меняются, – с набитым ртом говорит Донхэ, улыбаясь от умиления, наблюдая за парнем. – Всё также любишь его, – Донхэ кивает головой на опустевшую бутылочку. Ынхёк не отвечает на слова согруппника, берёт пустой кусок тостового хлеба и уходит в гардеробную переодеваться. Отчего-то ему сегодня как никогда раньше трудно находиться рядом с Донхэ. Будто бы и квартира не его, да и в шкуре он не в своей. Взглядом пробегая по полочкам, Ынхёк выбирает себе сегодняшний наряд, опоясывает левое запястье часами и встаёт перед зеркалом. Он всё ещё не готов снова встретиться с Донхэ – этот несносный мальчишка сбивает его с привычного размеренного темпа жизни. А ведь ещё весь день придётся его созерцать. Глаза Ынхёка расширяются до неазиатских размеров – он вспоминает, что нужно собрать сменную одежду для тренировки. Наклоняется к одному из ящиков в поисках необходимого, но не находит конкретно тех брюк и майки, что хотел бы взять. Где? Решение вопроса приходит сразу и вместе с появлением в дверях гардеробной заинтересованной моськи Донхэ. – Я спортивки у тебя ещё взял и белую майку. – Спасибо, что проинформировал… – бесцветно говорит Ынхёк, и не смотря на парня. – Но почему именно эти вещи? Я ведь их ещё не одевал! – Я… – Молчи! Ынхёк хватает первые попавшиеся под руки спортивные штаны, какую-то футболку, растоптанные, но удобные кеды, закидывает всё в сумку и выходит из гардеробной, нарочно толкая плечом Донхэ. Тот шипит от боли, но ничего не говорит против. Он сам негодует от происходящего, поэтому позволяет жестоко обращаться с собой. – Поешь хоть, менеджер зря что ли готовил? – кричит Донхэ, следуя за стремительно удаляющимся Ынхёком. Но Ынхёк не слышит. За ним хлопают входные двери его же квартиры, и Донхэ остаётся один. Почему? Почему сегодняшнее утро так сильно напоминает Ынхёку сотню тех, что он встретил вместе с Донхэ, когда они жили в общежитии?! Почему сердце ликует от этого, а разум предательски поддаётся ему? Зачем все эти мысли о давно забытом лезут в голову, норовя остаться там настоящим? Как равнодушная стена, что Ынхёк выстраивал долгими месяцами, может так легко рушиться? Ынхёк не знает ни одного ответа, но чувство, будто он возвращается на полтора года назад, плетётся за ним по пятам. То догоняет, то теряется из виду, то снова наступает на пятки. Больно. От этого больно! Ещё больнее, чем огородиться ото всех, погрязнуть в одиночестве. Хочется кричать, но в глотке застревает ком. Хочется бежать, но стенки лифта мешают. Ынхёка настигает паника, впервые за всю жизнь он чувствует, что его, свободолюбивого и самостоятельного, загнали в клетку. В клетку, ключ от которой в руках Донхэ. Этого самого парня, что однажды признался ему в любви, а потом начал валять дурака, всячески избегая Ынхёка, не слушая его, не давая ответить взаимностью. ***Флешбэк*** – Я отлучусь на минутку. Ынхёк согласно кивает и провожает друга взглядом, смеётся, когда тот запинается на ровном месте. До их выступления ещё пять песен, но они уже ждут за сценой. Это их маленький ритуал – прослушать песни предшественников, мысленно заряжаясь их энергией. Когда Донхэ возвращается, то видит, что его Хёки не один. Рядом девушка из стаффа приклеивает к его щеке маленький микрофон. Они улыбаются друг другу, смеются. Донхэ подходит ближе и замечает Джунсу, участника другой популярной айдол-группы и хорошего друга Ынхёка, пожалуй, единственного друга тех времён, когда он ещё не был знаком с Донхэ. Со стороны кажется, что эти трое знакомы с пелёнок – так естественно и непринуждённо они ведут себя. В душе Донхэ затягивается узел ревности, он душит всё прекрасное в парне, позволяя вырываться наружу самым низменным желаниям. И Донхэ хочет оттаскать девушку за волосы, чтобы та не улыбалась его Хёки. Хочет любыми способами избавиться от этого Джунсу, что смешит его Хёки! Большого труда стоит Донхэ сдерживать свои гневные позывы, ведь Хёки – только его Хёки. Донхэ настолько привык к трепетному отношению Ынхёка к нему и постоянному вниманию с его стороны, что начал считать его своим. Личной собственностью. Низко, как низко Донхэ падает, но удерживается на ногах, завидев обеспокоенный взгляд его Хёки. Настроение Донхэ не успевает восстановиться до выхода на сцену, и выступление Sunrise спасает лишь то, что песня с грустной лирикой. Донхэ изливает душу в этой песне, выталкивает все давящие чувства, всю грязь. Но ему мало, не хватает времени. Оставшаяся зараза вирусом окутывает уже зажившие раны, раздирая их вновь. – Я люблю тебя! – чётко проговаривает он, прижимая Ынхёка к стене в пустой гримёрной, и целует его. Настойчиво и требовательно. Донхэ стреляет в Ынхёка из самого настоящего амурова арбалета, но стрела оказывается холостой. Она, долетая до места назначения, больно ударяет в грудь и падает на землю. – Прости, я ошибся… Донхэ поднимает стрелу и перезаряжает арбалет. А Ынхёк не знает, чего ожидать. Чтобы новый холостой выстрел не ранил его также больно, он возводит стены вокруг себя и прячет за ними все свои чувства, не осмеливаясь сказать: «Я тоже…». ***Конец флешбэка***