О чем поет ночная птица?

Я беспомощно опустила руки. Вокруг меня стояли какие-то незнакомые, уродливые мужчины, которые отводили взгляд, стоило мне посмотреть на них. Сгорбленный старикашка, лысый чурбан, мерзкий коротышка, напыщенный болван, жиртрест, список можно было продолжать бесконечно, но больше всего я ненавидела его, мне хотелось придушить эту отвратительную черноволосую тварь, ведь он – жив, а брат. А брат – нет. - Ненавижу тебя. Слышишь, ненавижу! – глядя в прекрасные синие глаза, кричала я, наплевать, что не поймет. Не поймет, но догадается. Я докажу, я покажу, как может быть глубока ненависть тех, кто остался жить. - Лекс, - Балин притянул меня к себе, но я вырвалась, отбежала от дышащих, топтавших эту грешную землю существ, избежавших, бросивших. - Иди ты к черту... Идите вы все к черту! Где он? Я пойду за ним! Я уверена, он жив, он в плену, но жив, - исступленно шептала я. Это все ложь, я не ненавижу никого, ведь брат – жив. - Я вытащу его. Где он?! Посмотрев по сторонам, я заметила то, что не видела ранее – полосу примятой травы. Если идти по ней, то я попаду туда, где мой брат. Я найду его, целого и невредимого. Он, наверно, просто заблудился среди гор. Глупый мальчишка, ты же никогда раньше не ходил в походы! Единственный раз, когда мама согласилась тебя отпустить, ты снова заболел ангиной, ты каждое лето болел ангиной, стоило лишь один раз съесть мороженое. А тут, пошел в снежные горы и без меня. Негодный ребенок! Ты никогда не любил Кая, всегда утверждал – чуть, что и ты будешь моей Гердой и я позволяла тебе быть героем, спасать меня от малейших невзгод и печалей, но это я всегда была Гердой, а ты лишь играл ее роль. Мама прибьет меня, когда узнает, что я отпустила тебя одного в горы. Вспомни, ты же всегда ходил в школу со мной, боясь соседского пса, даже если у тебя не было первых уроков, а мне надо было к нулевому занятию. Подняв кинжал, который почему-то оказался среди мокрой травы, я стала карабкаться вверх по склону, беззвучно ругаясь сквозь зубы. Выросшую передо мной фигуру, я обошла. Так же поступила еще с одной и еще. Прочь! Уходите прочь! - Лекс, - серые глаза Фили смотрели требовательно, умоляюще, их взгляд кардинально отличался от взгляда умирающего волчонка, но он никак не мог повлиять на то, что поселилось в моей душе. – Постой. Ты не спасешь его. С той стороны, откуда я пришла, послышался скорбный вой. - Варги! – вскрикнул Бофур, а Фили, обнимавший меня за плечи, вздрогнул. Сакраментальная фраза Гэндальфа «Бежим» впервые не отозвалась в моей душе. Трава постепенно бледнела, словно увядала, небо становилось белесым, воздух сухим и затхлым, мир стал вполовину меньше за то время, что мы неслись между деревьями, уходя от погони. Каждый шаг отдалял нас от тех, кто лишил меня части души, а впереди не было ничего такого, ради чего стоило жить. Возвращение домой? Не думаю. Краткий миг передышки, сердцебиение громом отдается в ушах, скрывая, пряча звуки леса, если были они, эти звуки. Стометровка меж двух скал, на верхушке которых двигались какие-то тени. Зачем я бегу? Что мне здесь делать? Двалин, требующий, чтобы я пригнулась. «Что тебе надо, гном?» Сильный удар в левое плечо, плевать, не впервой. Все равно рядом – пусто. Слезы, капающие из глаз, ветром размазываемые по щекам всего лишь реакция организма на пересыхающую слизистую. «Не смотри на меня маленький Бильбо, меня больше нет». «Скажи мне, добрый Балин, зачем ты тащишь меня на дерево, зачем руки твоих друзей протягиваются навстречу, ведь это только тело и оно пусто?» - Лекс, - Фили кричал что-то, а я не понимала. «Что ты делаешь, зачем трясешь бедную девушку, отпусти ее, Фили, не трогай, ее больше нет». Варги. Какое извращенное сознание придумало эти зубастые клоки меха, кто пригнал их сюда, зачем они бросаются на деревья? Почему они такие маленькие и бегают там, внизу? Зачем вгрызаются в ветви, обрушивая стволы? Мир сужался, становился все меньше, уходил куда-то вдаль, и тут же возвращался, обрушиваясь на мою бедную голову запахом гари, воплями страха, светом огня, и тут же уходил, кренясь. Толстая ветвь ударила меня в грудь, выбивая остатки воздуха, лишая возможности дышать. Крепкие руки подняли меня вверх, усаживая, знакомый голос болтался где-то на периферии сознания, уговаривая. Синий и оранжевый, такие яркие, такие тусклые. Два цвета смешались у меня в глазах, огнем пылали враги, тьмой пугали люди рядом. Горизонт покачнулся, все те же руки помогли мне удержаться, прижимая к широкой груди. - Держись, девочка, - услышала я. Тьма отступала, мир снова приобретал знакомые очертания, вернулась трезвость рассудка, но что-то неосязаемое, неуловимое, что-то такое, что было неотъемлемой частью бытия, навсегда пропало. Я схватилась за сосновую ветвь, заново открывая происходящее вокруг. Мы с Фили сидели на верхушке почти упавшей с края пылающего обрыва сосны, гномы висели рядом, кто как, вцепившись в ветви, но падать вроде никто не собирался кроме… Кроме Дори и Ори, висевших на посохе Гэндальфа. По изможденному лицу старика текли крупные капли пота, но я почему-то была уверена, что скорей он упадет с ними, чем отпустит посох. Дори же держался из последних сил, и я прикинула, как бы добраться до Гэндальфа, чтобы помочь ему втащить их на ствол дерева. Но Гэндальф сидел на такой тоненькой ветке, что было поразительным, как она выдерживает вес троих мужчин. - Нет! – Крикнул внезапно Фили, дернувшись и толкнув меня, отчего я покачнулась, теряя равновесие. – Торин, нет! Ветвь под нами закачалась, сбрасывая незваных седоков, но если мне удалось ухватиться, то Фили, видимо попытался перескочить на ствол сосны, чтобы остановить черноволосого безумца, идущего навстречу мерзкой твари на белоснежном варге, и отпустил ветку. И стал заваливаться назад, в пропасть. Украшения в его волосах блеснули, отражая огонь, косички у усов качнулись, привлекая мое внимание к тонким губам, испуганно открывающимся, пытающимся что-то сказать. Время замедлило свой бег, Фили, как птица крыльями, плавно взмахнул руками, цепляясь за самый кончик веточки, практически за самые иголочки и только чудо помогло им не оторваться, принимая на себя вес тела блондина. Даже падая, он смотрел на своего предводителя, словно умоляя его остановится. Забавно. Если Фили так переживает за черноволосого, то будет ли он переживать за Фили? Будет ли он страдать? Потускнеют ли его глаза от боли? Будет ли он чувствовать то же, что и я? Поймет ли он что такое потерять близкого? Умрет ли его душа так же как умерла моя? Я задумалась. - Лекс, помоги, - прохрипел Фили, его пальцы соскальзывали, иголочки отламывались, еще немного и. Я улыбнулась.