О чем поет ночная птица?

Пояснения от автора. Хотя, по большей части, это не пояснение, а оправдание. Когда я начинала писать, то сразу выбрала, что писать буду от первого лица. Мне было интересно посмотреть на происходящее глазами моей героини, но постепенно я стала понимать, что она, как интроверт большую часть времени уделяет своему внутреннему мирку, вцепившись в какую-то свою идею, она игнорирует все остальное. Вдобавок так получилось, что она воспринимает себя не как часть отряда Торина Дубощита, она изначально была вне этого отряда, ее отряд это она сама и брат. Теперь – брата нет, и Лекс не стремится занять свое место среди гномов, хотя они готовы вписать ее в свой маленький мирок, она двигается почти параллельно с ними, но все же отдельно. Этот фанфик постепенно превращается не в описание похода Торина глазами попаданки, у меня получается описание похода попаданки в мире Средиземья, бессмысленного такого похода. Моего писательского скилла не хватает пока исправить эту оплошность, так что я заранее приношу свои извинения тем, кто пришел в мой фанфик почитать про романтику Торина с ОЖП. Она будет эта романтика, я не могу не заставить их быть вместе, ради этого я и начала писать. Но для начала пусть пройдут огонь, воду и медные трубы. Черт, а еще мне жаль, что я не могу показать вам реакцию Торина на моих сумасбродных Алекса и Лекс, да и все то, что остается для вас за кадром. Я-то знаю, о чем шепчутся гномы, наблюдая за братом и сестрой, и почему эльфы не протестовали против обдирания кустов. Я все знаю… А еще я хотела сказать большое спасибо тем, кто меня читает. Ну, или хотя бы мельком проглядывает. А еще… пишите отзывы, я вам тут душу человека показываю, ее метания, страх и смех препарирую, а вы молчите. Не понятно из-за чего молчите, то ли от ужаса, то ли от восхищения. Хочу знать!

***

Беорн оказался потрясающим дядькой, огромным и излишне шумным, но все это меркло по сравнению с тем, какой у него был дом и кто в нем жил. Я сидела на коленях уже несколько часов, ноги уже не щипало, я просто их не чувствовала, но это было неважно. Чудесная разноцветная кошечка никак не могла родить, но теперь она лежала, утомленная, на соломенном тюфячке, ее малыши сонно чавкали, крутя хвостиками-морковочками. - Нравятся? – Беорн протягивал мне огромную кружку и тарелку. Тарелку я при желании могла надеть как сомбреро, но другой посуды у великана просто не было, так что я с благодарностью приняла их и поставила рядом с собой. Ухо кошечки дернулось, видимо я все-таки ее разбудила. - Спи, спи, моя хорошая, - я изобразила урчание, показывая кошке-маме, что все в порядке. Беорн потрепал меня по голове и вышел. На дом опустилась сонная тишина, за окном только-только занимался рассвет, и все остальные обитатели дома видели последние, самые сладкие сны. Ночь, вопреки моим ожиданиям, оказалась безлунной и черта с два я нашла бы дорогу, если бы не огромный медведь, встреченный мною по пути. По-моему он сначала решил меня убить, но, затем почему-то передумал, приволок в этот дом и обернулся, как в сказке, человеком. Думаю, ему просто было скучно, и он решил развлечь себя моим допросом, но меня спасла с трудом приползшая кошка. Беорн был слишком огромен, чтобы помочь ей, так что я вспомнила, как принимала роды у своей кошки, и вытребовала у него чистых тряпок и кипятка. Нужные травы Беорн принес сам. Допрос на самом деле все же состоялся, но явно не в той форме, в которой планировал он, и представляла я. Я просто рассказывала ему, как могла историю своей жизни, а он выслушал. Не знаю, много ли он понял из моей речи, больше похожей на доклад робота – скакали, умерли, очнулись, бежали, спасли, друзья… но поверил. Шум за окном заставил кошку-маму вскочить, а я воспользовалась моментом и села поудобнее, зажимая рот, чтобы не закричать от боли – мириады иголочек вонзилось в оживающие ноги. За окошком показался кончик знакомой шапки, и я закрыла глаза, прижимаясь затылком к прохладной деревянной стене. Не хочу ни видеть, ни слышать, ни знать. К бедру прикоснулась мягкая лапка и я открыла глаза. Есть ли на свете прекрасней существа, чем эти милые пушистые комочки? Лукавый изгиб губ, чуткое ушко, зоркие глазки, мягкие лапки, негромкое урчание и шелковистая шерстка. Я зарылась пальцами в шерстку и вздохнула. Ком слез, сидевший в горле уже более суток, опустился куда-то ниже, уже почти не мешая дышать, губы больше не хотелось кривить в злых усмешках, они снова вспомнили, как улыбаться. Пусть не целиком, а всего лишь уголками, намечая улыбку, но уже хоть что-то. - Ты не ешь, - нахмурился Беорн, впуская гостей, и я послушно глотнула молока. Чудесные пироги с хрустящей корочкой. Велико искусство твоей хозяйки, Беорн, но чего-то не хватает. Во мне. - Мы волновались, - упрекнул меня Фили, присаживаясь рядом на корточки. От гнома резко пахнуло потом и усталостью, у губ поселилась новая складочка, лоб прорезала новая морщинка. - Бежали всю ночь? - участливо осведомилась я. Фили вспыхнул, но быстро остыл, словно признавая за мной право ерничать. - И это тоже. Почему ты ушла? - Откуда? Из Ривенделла? Мальчик рос прямо на глазах, моя издевка хоть и попала в цель, но я не достигла требуемого результата. Фили остался сидеть, но стянув с рук перчатки, швырнул их в другой конец комнаты, выражая гнев. - Ты понимаешь, о чем я. - Нет, - я глотнула молока, словно ставя точку в нашем разговоре. Уснула я там же, под боком у кошки, свернувшись сама в клубочек, подобно ее дочке. По хорошему надо было попросить у Беорна горячей воды, умыться, постирать одежду, но, с другой стороны, лучше это сделать ночью, когда все будут спать. И проснулась я как раз от храпа гномов, наверно, никогда к этому не привыкну. Осторожно пошевелившись, боясь нарушить сон котят, я села, разминая шею и расплетая косу. Кожа головы зудела, я запустила в волосы пальцы, разминая ее, растирая, взъерошивая волосы, пропуская пряди сквозь пальцы. Волосы быстро становились прохладными, а из-за природной гладкости и мягкости они напоминали шелк. Алекс всегда мне завидовал, его волосы были блестящими и красивыми, но неприятными на ощупь. Окончательно растрепавшись, я кое-как поднялась, не смотря на тревогу Фили, я не плечо тогда повредила, а спину, отчего после сна вынуждена была какое-то время передвигаться в полусогнутом состоянии, и, вцепившись в больную поясницу, напоминая самой себе старую ведьму, я увидела его. Мужчина сидел совсем рядом, буквально в паре метров, опираясь спиной и затылком к стене, согнув одну ногу в колене, и положив сверху руки. Беспокоящие меня глаза были закрыты, дыхание ровное, глубокое и я, таясь, как вор в ночи, рискнула подойти к нему поближе. Всегда блестевшие при свете дня или луны, в отблесках костра, седые пряди его волос сейчас были словно нарисованы тонким мелом. Этим же мелом неизвестный художник нарисовал его лицо, оставив на месте бровей, ресниц и бороды ночную тьму. Привычная морщинка меж бровей разгладилась, он не выглядел уже так сурово, так неприступно, казалось, тронь его и он, как тополиный пух улетит куда-то вдаль. Присмотревшись к его рукам, я сравнила его ладонь и мою. Это было как сравнивать тигриную и кошачью лапу, вроде обе покрыты шерстью и имеют когти, на деле же – ничего общего. - Тебе нравятся кошки? – его глухой голос отлично подходил к ночной тишине, и теперь же, совершенно не таясь, я взяла его руку и приложила к своей ладошке. Действительно, тигр и котенок. - Да. Дома говорили – женщина и кошка в доме, мужчина и собака снаружи. - У нас тоже так говорят. - Я заметила, - фыркнула я, и пояснила, - ни одной женщины снаружи я не видела. - Их мало и они редко путешествуют. - Расскажи о них, - я перевернула ладонь Торина и теперь изучала кольцо на его пальце. - Они примерно твоего роста, но крупнее. Их волосы совсем такие же как у тебя, - Торин протянул руку, словно хотел притронуться к ним, но отдернул, как от огня. – У них круглые лица. И у них есть борода. - Борода? Как у тебя? - Ну, не такая красивая, конечно, - я ослышалась, или Торин действительно смеется, - но получше, чем у моих ytaio. - Чем у кого? – не поняла я. - Фили и Кили, дети моей сестры. - Ого. - Лекс, мне очень… Я быстро приложила ладонь ко рту Торина, заставляя его умолкнуть. Глаза мужчины удивленно распахнулись, в темноте они казались черными, но я точно помню – они синие, губы шевельнулись, словно попытались что-то сказать, но максимум, чего он добился – пощекотал усами и бородой мою ладонь. - Слышишь? Птица. Мы называем ее – соловей, - я застыла, прислушиваясь. Соловей пел так прекрасно, что слезы наконец-то подступили к глазам, и я заплакала, совершенно не отдавая себе отчет, что я стою, чуть ли не на четвереньках, рядом с Торином, зажимая ему рот, чтобы он не произнес слов сожаления, что мой брат якобы погиб и при этом плачу из-за того, что думаю, что он все-таки погиб. Тяжелые руки опустились мне на плечи, и притянули к себе, успокаивая, и мне было совсем не стыдно.