Чужие души.

      Такой худой и стройный, едва отбрасывающий тень от солнца. И в то же время тучный, с необъятной аурой злости и раздражения, с угнетающим взглядом насквозь. Ещё задолго до того, как фигура Жертвы возвысилась над Нисеем, он определил, что Сеймей снова не в духе. Снова. Опять. Уже не удивительно. Привычно. Постоянно. - Где мой завтрак? – безапелляционно. - В холодильнике, - фыркнул Нисей, не намереваясь отрываться от какой-то статьи на экране ноутбука. И только заметив отсутствие каких-либо ответных эмоций со стороны Сеймея, добавил, - всё, что найдёшь – всё твоё. Слова не пришлись по вкусу. Крышка ноута захлопнулась громко, едва Нисей успел убрать ладони с клавиатуры. - Ясно, - ему оставалось только спрятать раздражение за маской благоразумного спокойствия, - ты, видимо, очень голоден. Затем последовал ментальный удар, а за ним - шершавое скольжение ошейника. Чем был так рассержен Сеймей, Нисей так и не понял. Услышанное по пробуждении из ангельских уст Рицки «Со..» без окончания, Семей постарался стереть из собственной памяти волной гнева как можно скорее. ***       Возможно, им бы не помешала домработница. Или бы просто чья-то хозяйская заботливая рука, которая смогла бы содержать этот дом в чистоте и порядке. Заскользив по одной из деревянных полок, пальцы собрали горстку пыли. Мужчины едва ли внимательны к такого рода вещам. А тут ещё и книги, их надо содержать в особых условиях, если хотите продлить им жизнь. Библиотека не поражала своими размерами. Всего пара старинных шкафов, да несколько полок. Но любой, пробежавшийся глазами по их содержимому, даст хозяину прекрасную оценку вкуса, ибо коллекция состояла из действительно стоящих и неизменно великих произведений различных времён. А жанровое разнообразие только подчеркивало кругозор и глубину мировоззрения хозяина библиотеки. - Это моего отца, - будто объясняясь перед невидимым вопросительным взором, произнёс Минами. – Он был истинным ценителем высокой литературы. Замерев перед одним из стеллажей, Соби слушал его в пол уха. Ему было всё равно, он просто искал книгу по истории искусств. - Вторая полка сверху, - Минами сам прошлым вечером вспомнил, что данная книга есть у него в библиотеке. - Тут пыльно, - заметил Соби, но как-то не торопился тянуться за нужной книгой. Его глаза пробегали по идеального состояния корешкам, по золоченым или серебрёным буквам, как это было присуще изданиям ещё двадцатого века. Совершенно случайно взгляд наткнулся на книгу в черном облачении - единственной в ряду, у которой не было названия на корешке. «По ту сторону добра и зла», Фридрих Ницше – сообщала надпись на лицевой стороне обложки. Агацума снял книгу с полки. - Соби, я давно хотел с тобой поговорить, - Минами ступил вглубь своего кабинета. «Прелюдия к философии будущего» - чуть более мелкими буквами под основным названием. Угол обложки чуть менее целен – обтрепавшийся край выдаёт высокую заинтересованность читателя в данной работе. - О твоей матери, Соби, - Минами был ещё ближе. – Раньше как-то не вышло. Чтобы в нормальной обстановке. Когда ты не так раздражён и малодушен, как в детстве. Будто во власти какой-то силы, Агацума распахнул книгу в произвольном месте. Монотонные строчки заполняли страницы. Почти без абзацев и красных строк – цельное полотно символов. Автор явно развил какую-то важную мысль и никак не хотел прерваться. - Соби, всё, что я говорил тебе о ней раньше, - он на секунду прикрыл глаза, будто перешагивая какой-то невидимый внутренний барьер, - всё не совсем верно. Я не раз очернял её светлое имя в твоём присутствии. Но на самом деле я не этого хотел. Всё было сложно тогда, пойми меня, Соби. На самом деле она была хорошим человеком. Сильным, волевым, гораздо более смелым и решительным, нежели я. Взгляд выделил строчку случайно, так же случайно ему мог попасться какой-либо другой отрывок этой страницы. Соби неспешно зачитал про себя: «... “Я это сделал”, - говорит моя память. “Я не мог этого сделать”, - говорит моя гордость и остается непреклонной. В конце концов, память уступает.» - На самом деле, Соби, я её очень любил. Книжка была маленькой, и Соби без труда сомкнул её полы обратно в цельный монолит – труд чьего-то изощренного ума. Он не понимал, почему он вообще достал эту книгу, и почему её автор имеет такую странную сложно выговариваемую фамилию – Ницше. - Вы читали? – он вдруг приподнял книжку вверх, дабы Минами смог созерцать название. - Когда-то очень давно, - тот опешил, не понимая странной реакции Соби на его почти что исповедь. - А я нет. Но, тем не менее, она будто мне знакома. Будто я уже держал в руках эту ничем не примечательную книжку. И пока Соби водружал томик обратно, пока доставал со второй полки сверху книгу по истории искусств, Минами не сводил с него озадаченно-возмущенного взгляда. Либо Соби злился, либо даже не слушал. А мужчина готовился сказать эти слова, возможно, несколько лет. Накручивал храбрость на пику справедливости и водружал остатки совести на баррикады душевных мук. Получив искомое, Соби покидал библиотеку. Огибая учителя стороной, чтобы не столкнуться, он произнёс отрешённое: - Я знал. ***       Всё происходило неожиданно и в спешке. Будто сам конец света вдруг постучался в двери. На самом деле причиной всей суеты оказалось нестерпимое желание младшего Аояги покинуть стены своей маленькой тюрьмы и ощутить небольшую свободу воли, а именно – погулять. Сидя за обеденным столом, мальчик вдруг изменился в лице, будто съел что-то горькое, а потом вдруг выпалил: «Сей, я хочу на улицу». А дальше - всё по сценарию судного дня. Еда к черту, посуда в сторону, Акаме – в поводья. - Нисей, помоги мне, - чуть оживлённый, мальчик схватил парня за руку и на одной силе воли затащил к себе в комнату. – Пожалуйста, достань. Его многострадальное личико указывало на большую коробку в антресоли шкафа. И это его «пожалуйста». Акаме размяк на секунду и достал злосчастную коробку. Вихрем мальчишка кинулся к ней, и пару минут Нисей наблюдал, как тот роется в каком-то старом хламе, что-то усердно ища. - Что ты тут делаешь? – грозный и ревностный голос Сеймея окликнул его. - Нашел, - казалось, Рицка спас ситуацию, так как все вдруг обернулись на его тихий голос. Мальчик сидел на полу и крутил в руках старенький цифровой аппарат. - Рицка? – Сеймей не понимал. А мальчик и не стремился быть понятым – выскочил из комнаты, явно торопясь на улицу. - Кино? Театр? Музей? – напялив маску заботливого старшего брата, Сеймей кружил над мальчиком. Но тот лишь упрямо отнекивался и просто шёл вперёд. Следующий в нескольких метрах позади от них Акаме пытался понять, что происходит. А происходило ровным счетом ничего. Просто мир, однажды разбившийся, неожиданно склеился обратно, вот только грани сложились неровно, присутствовали прорехи и сколы, а сами швы выглядели уродливыми наплавлениями. И как бы ни старались мастера, однажды утерянного не вернуть. - Рицка! Рицка, мальчик мой! – Сеймей переигрывал свою роль до тошноты. Хотя испуг и удивление его глаза отражали настоящие. Посреди непримечательного парка, Рицка, устав направо и налево расщелкивать кадры, вдруг замер как вкопанный. Небрежно выронив фотоаппарат, он будто призрак побрёл наперерез тропинке, уверенными шагами минуя одно дерево за другим. Сминая траву четкими шагами, он то терялся из поля зрения истерящего Сеймея, то появлялся вновь, мелькал меж кустарников, будто маленький зверёк. В какую-то секунду Нисей вдруг возжелал, чтобы мальчик даже потерялся, но в тот же миг его стегануло жгучей плетью Силы, и ничего не оставалось, как скрипя зубами идти и искать этого мальчишку. Через пару десятков метров, разодрав рубашку о какие-то неведомые колючки, Нисей вывалился на поляну, застланную сочной зеленью газонного ковра. Облагороженная часть парка, с каменной кладкой тропинки, с ровными рядами древесной аллеи, с редкими, но всё же имеющимися лавочками и столами для усталых путников или притаившихся влюблённых. Мальчик нашелся тут же. Словно и не убегал – стоял замерев, будто статуя, что Нисея пробрало злостью – так он захотел его ударить. И не только за эту безумную пробежку, за рваный рукав свитера, за растрёпанные волосы и поцарапанную щеку. А сразу за всё. За то, что забрал себе всё внимание Сеймея, за то, что изменил его, за то, что сделал жестоким, за то, что манипулирует им, как хочет. За то, что безразличен ко всем окружающим, за то, что замкнут только на себе одном, за то, что слаб и немощен, за то, что глуп и наивен, за то, что просто есть, живёт, умудрился родиться. - Черт!!! – одним рывком на себя этого мелкого выродка. И плевать, что Сеймей убьёт потом. Накипело. Рука занеслась далеко назад, чтобы с чувством ударить, вложить в один жест всю боль и одиночество. Звучный удар. С хрустом. Щепки полетели в стороны. Содранные костяшки, кровь по кулаку, ничем не повинное дерево, на ствол которого пришёлся весь его гнев. Нисея трясло. Рицка стоял напротив и молча, почти с онемением плакал. Слёзы катились из его распахнутых в удивлении глаз, он смотрел на Нисея, пышущего злобой, и не мог понять. Мальчика трясло. Руки прошивала дрожь. На душе горечь и едкая желчь в желудке. Нисей увидел эту гамму чувств, когда обернул к себе Рицку. Он просто плакал, одиноко стоя напротив обычного паркового стола со скамейками. Плакал в беспамятстве, неосознанно, не имея ни единой причины в настоящем, а только интуитивно ощущая пустоту и отчаяние. Пожалуй, единственный, кто теперь узнал и этот стол, и эти скамейки, и теперь уже весь парк – был Нисей. Они совершили ошибку. Теперь он понял это точно. ***       Борьба – удел сильных, скажет вам каждый, кто хоть что-то об этом слышал. Борьба – удел каждого, - скажет вам тот, кто хоть раз боролся. Сильный ты или слабый - решится в исходе, а вернее, от того, на что в итоге решишься, чью правду ты примешь за свою.       Мужчина боролся со своими страхами и желаниями, остановившись на пороге незапертой двери. В другое время он бы не посмел войти, но сегодня, будто сама судьба подстёгивала его, оставив дверь мастерской открытой. Тёплый свет, от расставленных по разным поверхностям фонариков, наполнял комнату уютом, несмотря на царивший в её лоне беспорядок. Свернутые рулонами холсты, заляпанные глиной столешницы, металлические прутья для остова скульптур и статуэток. Краски в разных объёмах и количествах, карандаши, мелки, грифели. Бумага, трафареты, газеты, обрывки тряпок, даже цельный холст, безлико ютящийся в углу комнаты. Тут же книги, тетради, исписанные рваным почерком листы, карандашные наброски, фотокарточки и многие-многие мелочи, которые, несомненно, говорят о том, что комната не бывает в запустении. Всё в ней движется в определённые моменты, живёт и созидает. И как в подтверждение этого - горсть цветного битого стекла в одной из банок отсалютовала любопытному взору Минами чередой ярких искр от колыхнувшегося рядом фонарика. Что-то зашевелилось по центру этого хаоса. Шаги были несмелыми, но Рицу позволил себе войти и даже проследовать в эпицентр мимолётного движения. Как он и полагал: согнув совсем немного колени в совершенно беззащитной позе, Соби лежал на нескольких подушках в окружении художественного хаоса. Он спал и лишь поэтому позволил Рицу приблизиться к нему ещё ближе. Соломенное золото волос непредусмотрительно тонуло в мазках красок. Незаконченные рисунки неуклюжим ворохом. Карандаши и кисти. Запах растворителя и красок. Пальцы Соби до самых холок в тёмно-синем. Минами невидимо хмурится - он снова рисовал его. Присев, мужчина замечает больше: сломанные карандаши, перебитые пополам кисти, скомканную бумагу, неудачные попытки воссоздать что-то очень значимое, но неподвластное ему, ускользающее, недостижимое. Наброски скомканы, разорваны, где-то попросту заштрихованные злыми разводами пальцев прямо по невысохшей краске, где-то специально залитые водой или другим цветом. Ничем не заглушаемая фиолетовая феерия. Незаконченным образом чьего-то лица. Хотя Минами прекрасно знал, чьё это лицо. Мука отчаяния отразилась на спящем лице Соби, отчего Минами стало гадко и отвратительно на душе. Присев рядом, он позволил себе прикоснуться ладонью к голове Агацумы и мягко провести пальцами по его растрёпанным волосам. ***       Буря миновала. Или мир просто затаился, укрывшись вуалью лживого спокойствия. Тёплая вода струилась по ладоням, и Акаме никак не хотел расставаться с этим мягким ощущением. Посуда была вымыта, но рука всё никак не могла протянуться, чтобы дёрнуть рычажок и заставить воду остановиться. Он ощущал спиной неведомую тревогу, а тут, наедине с явлением природы он будто был неуязвим. Тело горело от свежих ссадин и синяков – Сеймей не поскупился на нравоучения, объясняя, почему ему так важно, чтобы Рицку встречали со школы. Потому что он так хотел. Вот и вся причина. Железная и нерушимая. Кто-то включил телевизор. Наверное, этот кто-то счёл сидение Рицки на диване со взглядом, устремлённым в никуда, уже сверх нормальности, и тогда этот кто-то решил придать его взору хоть какую-то обоснованность. Заиграла воинствующая музыка, и комната наполнилась звуками какой-то баталии. Под громогласные крики «Вперёд!» кто-то ринулся в бой. Ожесточенная битва, не на равных – Акаме обернулся лишь на миг. Рицка безвольной куклой буравил стену рядом с телевизором, и не надо присматриваться, чтобы это понять – затея Сеймея провалилась. Сам же Сеймей терзался размышлениями, что ещё он может сделать, лишь бы вытащить из этого бесцветного оцепенения своего брата. Уже столько времени прошло с тех пор, но душа мальчика так и не отогрелась. Он исправно строил из себя живого, и старался как можно чаще улыбаться своему старшему брату. Но периодически на него накатывала такая неконтролируемая тоска, будто ничего светлого и прекрасного более не осталось в этом мире. В такие мгновения Сеймей терял себя. Его выворачивали противоречивые чувства, но чаще всего - ненависть и злоба. И так как Рицке он никогда не посмеет показать эту сторону себя, любоваться ею выпадала великая честь его Бойцу. Когда по комнате прокатился рёв какого-то убиваемого чудовища, Рицка вдруг обернулся к брату. - Сей? - Да, малыш, - тот подобрался к мальчику как можно ближе и попытался его обнять. - Где мои ушки? Ещё один вопль из динамиков телевизора – какая-то женщина оплакивала смерть близкого человека. Акаме, наконец, закрыл кран. Он чувствовал, как Сеймей буравит его спину безумным взглядом, ожидая хоть какой-то помощи со стороны. Ощущал бледность его лица, холод рук, от которых кровь отхлынула всего за секунду, их дрожь, дрожь души. Секунды текли, а мальчик ждал ответа. Но что мог сказать Сеймей, на голове которого, несмотря на возраст, эти самые проклятые уши всё ещё торчали? Что мог сказать Сеймей безухому четырнадцатилетнему мальчику? Что? - А-авария, Рицка, - едва унимая сомнения, произносит Сеймей, - та самая авария… Дальше Акаме не слушает. Неожиданно на плите обнаруживается забытая сковорода, и он с радостью открывает кран, наслаждаясь шумом и теплом воды, которая окутывает его коконом спокойствия. Сегодня перед сном Сеймей снова выйдет из себя и будет долго и упорно бить всё подряд – посуду, мебель, Бойца. То, что кто-то посмел прикоснуться к его мальчику, доводило его до безумия. Акаме и не помнил, сколько сил ему стоило тогда удержать Жертву от убийства. О том, сколько это стоит теперь, и говорить не имело смысла. Единственная несправедливость, с которой Нисей никак не мог совладать – вряд ли Рицка сопротивлялся. Скорее всего, он сам отдал Агацуме атрибуты своей невинности. То, чего Сеймей не сделает никогда.