Чужие души.

      Сомнения терзали его наравне с горящими следами ссадин на коже. На самом деле он мог бы их залечить враз, но тогда он бы потерял из вида то ощущение, то чувство, ту атмосферу нарастающего пирамидой чужого сумасшествия, которое так было необходимо ему для ясности собственных мыслей. Так каждую минуту своей жизни он вспоминал о беснующихся злобой и болью глазах любимого человека, и это заставляло думать. Что-то решать. Потому что эта трагедия не пошла прямой линией к концу, она загнулась петлёй ровно посередине, и теперь все они как податливые шарики были вынуждены скользить по одному и тому же кругу, наращивая с каждым поворотом всё больший и больший темп, нагнетая температуру и давление. Они все сгорят. В один миг атмосфера перенасытится злой и негативной энергией, и вся эта петля, как и они сами, взлетит в воздух и рассыплется на атомы в чреве яркого огня.       Но Нисей ещё хотел жить. Страстно желал жизни во всех её возможных очертаниях. Докуривая уже невесть какую по счету сигарету, он нервно теребил в руках листок-рекламку, призывно кричащую о новой выставке молодых художников. Галерея современного искусства, ярмарка юных талантов. Кому-то из них светит засветиться и попасть в руки настоящему ценителю, а чьи-то работы сгинут в безызвестности яркого калейдоскопа тысячи цветных и аляпистых карточек-витрин.       Когда после очередного звонка с уроков, Рицка, как это уже стало обычным, подошёл к Нисею, тот ещё сомневался. Мальчик вскользь кинул взгляд на порядком потрёпанную листовку, но ничего интересного для себя не нашёл и отвернулся, ожидая, когда его сопровождающий, наконец, соизволит направиться к машине. - Ты любишь живопись, Рицка? – они мягко тронулись с места по своему обычному маршруту. - Не знаю, - как и всегда, с пустым выражением лица ответил мальчик. -Тебе нравятся картины каких-либо художников? Или, может, ты сам хотел бы рисовать? - поворот направо, светофор, затем налево. - Я… - мальчик задумался. И его лицо на секунду будто скривила гримаса боли и отчаяния, словно не ответ он никак не мог вспомнить, а целый кусок своей жизни. Кусок жизни – Нисей ухмыльнулся, почти готов был рассмеяться, чем отвлёк Рицку и вывел его из состояния потерянности. Тормоза противно заскрипели, и тут же с нескольких сторон загудели машины, послышались ругательные вскрики от самых вспыльчивых. Нисею было плевать откровенно – и на возгласы, и на вой машин, и на правила и знаки, и на двойную сплошную. Рицка не проронил ни слова, со спокойствием наблюдая, как Нисей выворачивает руль и перенаправляет машину в противоположную сторону от их пути. Ни слова против, ни взгляда с упрёком, будто где-то подсознательно он был даже рад разбить эту заржавелую систему, по которой он будто робот жил уже очень давно. Мальчик не задавал вопросов, не интересовался, куда они едут, спокойно сидел на своём месте и лишь изредка поглядывал за окно машины.       Нисей его буквально вытолкнул вперёд, когда они, наконец, остановившись, вышли перед стареньким трёхэтажным зданием, с виду напоминающим какой-то фабричный ангар. Но ангаром оно казалось только снаружи, изнутри это был отстроенный выставочный зал, с присущими ему светлыми и извилистыми лабиринтами стен, на которых красовались картины различных размеров. Скромная плата за вход, две карточки из плотного картона с ручной отделкой и надписями вместо билетов, и они внутри. Сначала мальчик понуро касался картин взглядом, а потом, будто ожил. Будто каждая следующая картина наполняла его красками той самой жизни, которые каким-то образом покинули его. Нисей слегка отстал позади, в голове загудело от жадной тяги Сеймея контролировать жизнь всех. Он бесновался нарушением времени и порядка, а Нисей сочинял отговорки, боясь даже заикнуться, где они.       А Рицка тем временем дошёл до центра галереи. Тут картины не висели на стенах, они стояли на каких-то вычурных подставках, хаотично по центру комнаты, и были подобраны группами по символике того, что изображали. В довершение композиции иногда присутствовали небольшие постаменты, на которых лежал или стоял реальный какой-то объект, связанный значением со всеми картинами. Напротив одной из таких композиций Рицка и остановился.       Атмосфера над этой витриной ощущалась гнетущей и мрачной. Центральный холст венчал будто бы незаконченный портрет какого-то человека. Он был рассечён наискось ровными линиями примерно чуть выше центра, и в обзор попадала лишь небольшая часть лица, а другая будто была закрыта плотными разводами сине-фиолетовой гаммы. Черничного оттенка волосы, наползающие на одну сторону лица, светлая кожа лба, тонкие линии бровей. Один глаз полностью спрятан за чёлкой, а второй будто нарисован не до конца – есть его очертания, широкий размах взгляда, взволнованная точка чёрного зрачка, тонкие наброски ресниц. Портрет заканчивался на этом рубеже лица, только верхняя часть века имела цвет, всё, что было ниже оставалось непрорисованным и блёклым. Та же участь постигла нос, у которого прописанными оказались только переносица и тёмная воронка у глазниц. Немного над линией «разреза» портрета выпирала щека, слегка припухлая и с каплей розового отсвета в гамме. Всё, что было ниже – это цельное полотно тёмно-синей, фиолетовой и местами чёрной гаммы. Художник специально выделял мазки кисти одного цвета по другому, чтобы состояние маленького хаоса, неразберихи и даже отчаяния передалось всей работе. По обе стороны от картины стояли ещё две работы, в узких и высоких рамках. На одной был изображён край какой-то поверхности, на которой стояла цветочная ваза. В вазе присутствовала вода, но в целом она была пуста, без каких-либо цветов или растений. На второй картине была изображена человеческая рука, с выроненным из пальцев хрустальным шаром, который был запечатлён в момент соприкосновения с полом – он ещё был визуально цел, но от места соприкосновения уже разошлись трещины, и первые крохотные осколки стекла уже отбились и взмыли в воздух. Все эти картины объединял схожий цветовой концепт, и мало кому понятная атмосфера разочарования и безысходности от потери чего-либо. Для атмосферности на высокий прямоугольный постамент перед картинами была водружена тёмно-синяя вуаль из газовой ткани. Она лежала скомкано и неровно, ниспадая краями вниз, и от общего падения её удерживала горсть рассыпанного неровной горкой битого стекла.       Дальше Рицка не мог идти. Взгляд отказывался отрываться и смотреть на что-либо ещё. Мрачно-синяя гамма манила, пленила своей загадочной глубиной, и чем больше мальчик всматривался в картины, тем больше смысла в них находил. Больше всего его привлекала центральная картина с портретом. Он не понимал, почему часть лица была скрыта, вернее, ему на ум приходило множество причин, и он не мог выбрать нужную. «Потерянное» - гласила надпись под картиной, и Рицка повторил это вслух. - Потерянный образ, - раздалось вдруг за спиной, и мальчик ощутил присутствие ещё кого-то помимо себя. - Откуда вы знаете? – осмелел он вдруг. - Я знаю художника, - собеседник вышел из-за спины и поравнялся с мальчиком. Рицка кинул на него боковой взгляд – высокий парень со светло-русыми волосами, забранными в хвост и не распущенными до конца на манер смешного пучка. Мальчик пожал плечами на его ответ и вернулся к картине. Так в полной тишине они стояли несколько минут, каждый высматривая в картине что-то своё. И, наконец, в какой-то момент, каждый из них развернулся в противоположную сторону и последовал дальше, по выбранному пути.       В паре метров позади от этого места стоял Нисей. Он смотрел как эти двоя безмолвно, не оборачиваясь и не замирая на пути, расходятся в разные стороны, а что-то внутри него расходилось в неверии. Невозможно. Кинув взгляд на ту самую картину, он повторил это вслух. Обернулся в сторону блондина – тот уже беседовал с кем-то у другой постановки. Обернулся в сторону Рицки – мальчик увлечённо исследовал очередное полотно. Нисея обдало сначала жаром. Затем холодной яростью. А потом разум прояснился, мираж рассеялся, и мир предстал перед Акаме в том настоящем виде, в каком он был – перевёрнутом вверх тормашками, раскуроченном и сожжённом.       Что делать дальше, он уже знал. Молился только, чтобы Сеймей не заметил в хаосе мыслей те, что явно не предназначались для него. ***       Но Сеймей заметил.       Он встретил их на пороге прихожей со взглядом, выражающим холодную ярость и железное спокойствие. Одним только коротким, но таким повелительным «В свою комнату!» он отправил Рицку наверх. Мальчик с непониманием сжался, но испытывать судьбу не стал, быстро юркнув по лестнице наверх. Они остались только вдвоём. Бескомпромиссная Жертва и её строптивый Боец.       Первый удар Сеймея был молниеносным. Сила ударила в солнечное сплетение и Нисей впечатался во входную дверь, после чего медленно сполз вниз. Он ожидал нечто подобного, поэтому заранее группировался и напрягал мышцы, чтобы не было так больно. Как и бывало ранее, Сеймей выплёскивает свою истерику за несколько минут, долгих болезненных минут, но потом успокаивается. Правда, раньше в самом конце он будто осознавал, что перегнул палку, и испуганно залечивал тяжело дышащего Нисея. Раньше он будто раскаивался, страшась самого себя, своей дикой и необузданной Силы. Всё это Нисей помнил. Знал прошлого Сеймея и не узнавал настоящего. Настоящий бил наотмашь, со всей силы, и никогда не предлагал залечить раны. Нисей зализывал их сам.       Полка с обувью разлетелась на хлипкие доски, когда Нисея швырнуло туда. Удар головой пришёлся о бетонную стену, в глазах зарябило. Сеймей молчал. Ни вслух, ни в мыслях не пролетело ни одного слова, и несчастному Акаме приходилось самому додумывать причины. Хотя с каждым разом на это едва хватало сил. Ещё один замах – Нисея протащило по полу, перекувырнуло и с силой ударило в ближайшую стену. Посыпались осколки стекла – несчастное зеркало не выдержало ударов. Нисей почувствовал, что по затылку потекла горячая кровь, а дышать стало болезненно – острая боль сковывала на вдохе.       На какой-то миг Сеймей остановился, и было почудилось, что он закончит на этом, но Нисей ошибся. Аояги устал швырять Бойца по коридору, и решил воспользоваться другим средством. Длинная плеть, с горящим пламенем концом оказалась у него в руках из ниоткуда. Это было пострашнее полётов в стену. Как никто другой, Акаме знал силу, с какой эта дрянь прожигает и раздирает кожу. А горит она для того, чтобы после удара раскрытая рана не кровоточила, обожжённая огнём.       Плеть рассекла воздух. Её конец потерялся на взмахе, но росчерк боли точно осел вдоль голени Нисея. Парень взвыл. Джинсы рассеклись, а вместе с ними и кожа. Нога заныла, а парень моляще уставился на свою Жертву. Ещё один взмах, и Нисей «потерял» руку, пытаясь загородиться от удара. Сеймей безжалостно сёк своего Бойца, равнодушно делая вид, что не слышит криков.       Нисей же заходился слезами, кровью из прокушенных губ и языка, криками и матами. Ему не хватало сил подняться с места, сдвинуться хотя бы на сантиметр, и всё, что он мог – выставлять перед собою руки, защищая от вездесущей плети хотя бы лицо.       Отдалённые выкрики он услышал не сразу. Не сразу и Сеймей прервал экзекуцию. - Хватит!!! – кричал мальчишка со слезами на глазах, вцепившись в перила лестницы белыми, как снег руками. - Остановись, Сеймей!! Хватит!       Сеймей выронил плеть, и та, коснувшись пола, разлетелась множеством огненных искр. Его лицо перекосило ужасом осознания, что Рицка видел всё это – в ярости он даже не подумал, что мальчик может их услышать. Его растерянное и до невозможного тихое «Рицка» прозвучало неестественно, и мальчик только отшатнулся назад, будто его самого окатили плетью. - Рицка! – уже более уверенно. Сеймей двинулся к лестнице, но мальчишка как ошпаренный отшатнулся ещё дальше. - Нет! Не подходи! - Рицка!!       Но мальчишка уже бежал. Наверх, в свою комнату. Громко хлопнула дверь. Разозлившись на самого себя, Сеймей зло сжал зубы, но потом резко обернулся, найдя более лучшую причину произошедшего. В груде разбросанных и разбитых вещей, Нисей лежал на спине, и очень тяжело дышал. Его чёрные сияющие блеском волосы теперь уродливой паклей раскинулись вокруг головы, а часть из них облепила покрытое кровью и потом лицо. - Только посмей, - зло процедил Сеймей, зная прекрасно, что его слова поняли в нужном смысле. Нисей устало закрыл глаза, и в темноте слушал, как удаляются шаги его Жертвы. Ещё одно неповиновение - и его просто убьют. Это невыносимо. ***       Мы часто меряем свою боль: что хуже? Когда болит тело, или душа? Когда наше тело перетянуто пеленой физической агонии, мы в слезах молим об искуплении всех грехов и готовы расстаться с душой, лишь боль прекратилась. Но в моменты, когда наша душа, будто мешочек для булавок нашпиговывается отчаянием, страхом, одиночеством, горем и беспомощностью, нас выворачивает наизнанку, крутит узлом, и мы молим уже о боли телесной.       А о чём молить человеку, у которого болит и то и другое?       Как он добрался до комнаты, как с пола переполз на кровать, и сколько почти бездыханно лежал на ней, Нисей не помнил. При всех своих силах и возможностях, он не был в состоянии залечить все свои раны в короткий срок. А потому в полубессознательном состоянии он пролежал неизвестное количество времени. Он просыпался в полутьме вечерних сумерек. Он метался во мраке глубокой ночи. Под утро его сковала судорога от недостатка воздуха, и он несколько минут жадно глотал пространство ртом, прежде чем его отпустило. Тело ломило со всех сторон. Жгло, пекло, стреляло, давило, прошивало, будто иглами, и впивалось ножом. Он просыпался и отключался снова, дёргался между сном и явью, тяжело хрипел временами и вздрагивал руками.       За всё это смазанное бессознательное время, Нисею всё же удавалось уловить нечто странное, не вписывающееся в общую агонию происходящего с ним. Изредка ему виделись чьи-то руки, маленькие, они мелькали подобно мотылькам, то ясные, то расплывчатые. Эти руки приносили прохладную влажность его голове и теплую мягкость всему телу. Но потом они исчезли. Но зато появились другие. Большие и холодные, просто касаясь его лба, эти руки дарили благодатное успокоение. Боль будто стала спадать, и руки стали касаться его тела больше, и там, где они проходили, становилось прохладно, но боль прекращалась. Он стал дышать свободно. Мигрень отступала, тело не сводило спазмами, и время от времени Нисей отдавался спокойному сну. После этого, он больше не ощущал ничьих рук на своём теле.