Чужие души.

Ой-ей, ребятки! Ну как и ожидалось, не умею я кратко) Либо писать мне очерки, либо нормальные такие миди. Во что, собственно, эту работу я торжественно и переименовала) Обещала последнюю главу, а вышла ПРЕДпоследняя) Ну, выж только рады будете, знаю я вас!) Так что читайте. Гриша в огне, поэтому глава сурова. И таким эдаким бонусом - начала писать проду к Небу, ха!))       Рано или поздно всему приходит конец.       В блокнотах заканчиваются листы, в ручках – чернила, у телефона издыхает заряд, а приборная панель машины извещает о практически пустом баке. Но не только объекты человеческой мысли, природа тоже подчиняется этим законам: заканчивается дождь, заканчивается солнечный день, холодные ветра рано или поздно редеют и уходят в другие места, заканчивается лето, заканчивается зима. Жизнь, то и дело где-то начавшись, обернувшись долгим и изнурительным кругом, тоже подходит к концу. Подчиняясь великому закону мироздания, боль тоже ушла. Осознавая этот довольно-таки счастливый момент, Нисей разглядывал ровный белый потолок, лёжа на своей кровати. Он наслаждался ровным, ничем не прерываемым дыханием и раздумывал над своей жизнью.       Стоит ли оно того?       Способен ли обычный человек влиять на судьбы других, есть ли у него на это силы, а главное – право. Быть может, лучше оставить всё так, как есть, безмятежное и ровное состояние покоя, не обременённое более никакими страданиями и болью. Что он возомнил о себе, решив тогда воспротивиться? Кажется, он думал, что бессмертен. Судьба же показала ему, насколько смертным на самом деле он может быть, ткнув его носом в собственную наивность. *** - Сей? – он учуял его запах куда раньше, чем сознание распознало его ауру Жертвы. О том, что Сеймей делает в его комнате, на стуле недалеко от кровати, с книгой в руках, он даже не решился спрашивать. Само его присутствие было почти невозможным, а потому очень хрупким и способным закончится в любую секунду, стоит только Нисею сказать или сделать что-то лишнее.       Через несколько долгих и протяжных минут старший Аояги пошевелился, развеяв сомнения о том, что он статуя, успевшие сложиться у Акаме за это время. Закрыв книжку без каких-либо физических закладок, скорее всего просто запомнив страницу, он обратил свой взгляд на изнывающего в сомнениях и догадках Нисея. - Ты жив мольбами Рицки, и моей безграничной любви к нему, - Сеймей сразу задал строгий тон своему монологу. Но тем не менее, Акаме не смог унять в своей душе улыбки – сколь бы сурова не была его Жертва, и сколь бы не была отдалена причина, факт оставался фактом, и своим скорым выздоровлением он обязан Сеймею. Этого было достаточно, чтобы далее Аояги не говорил. - Прекращай строить из себя дурака, - распознать настрой Нисея Сеймею не составило труда. Он поднялся с места. – Я запрещаю тебе быть рядом с моим братом. Теперь я сам буду забирать его из школы и всё остальное. Тебе остаётся только вовремя готовить ужин к нашему приезду. Ты меня понял? - Понял, - Нисей смерил взглядом фигуру, возвысившуюся над ним. Если бы они оба стояли, Сеймей был бы ниже Акаме на несколько сантиметров, и так смотреть сверху вниз у него не было бы возможности. Сейчас же он возвышался над Акаме с чудовищно пронзительным взглядом и с холодным, почти бесчувственным видом лица.       И вдруг он резко склонился к нему: Нисей почувствовал, как его щеку обдало тёплым дыханием – забытое чувство, но он не успел и на миг им насладиться, как слова, произнесённые ему на ухо очень вкрадчивым голосом, вернули разум в обыденную колею беспросветного настоящего: - Я убью тебя, Акаме, - Сеймей был откровенен, как никогда, - только посмей пойти против.       И будто закрепляя сказанное беспрекословной печатью самым подлым и болезненным способом, он склонился к Нисею ещё ниже, позволяя тому насладиться неожиданной мягкостью своих губ по прохладной мочке уха, мокрым мазком языка по ней же, а затем одуряюще-злым укусом зубов всё по той же многострадальной мочке.       Акаме стиснул зубы и кулаки, отчаянно борясь с желанием закричать. Крови не было, было тошнотворно-тянущее ощущение боли от сдавливаемой кожи и мнущегося хряща, и страх неизвестного – насколько далеко зайдёт в своих пытках Сеймей.       Тот отпрянул довольно скоро, оставив пылающее огнём ухо своего Бойца в тёмно-красных пятнах – следах от зубов и успевших образоваться под ними кровоподтёках. Это не было предупреждением. Это было откровенной угрозой. ***       Солнце палило зло. Будто его разгневали, и оно ожесточенно стремилось расплавить все человеческие постройки, изжарить все взращённые человеком растения, извести духотой всех вскормленных человеком животных, а самого человека безжалостно приложить к земле и заставить корчиться от невыносимой жажды, сухости, и вконец изжарить его своим палящим огнём.       В такой жаре ему не работалось. Даже дорогой кондиционер спасал лишь ту часть комнаты, где и висел, с такой резко нахлынувшей жарой он не справлялся. Осознавая бесполезность своих попыток, Минами закрыл ноутбук, не удосужившись даже свернуть все окна программ, просто захлопнул, а потом скинул очки поверх его крышки. Хотя раздражала его даже не жара. В последнем письме, которое ему писала Нагиса, исправно отправляя еженедельный отчет о своих разработках, она в который раз обмолвилась с укором, что тот держит Соби как птицу в клетке. Причем в подборе сравнения, девушка указала не какую-нибудь канарейку или того же самого воробья, нет, из всей фауны она выбрала орла, незамысловатой фразой увековечив в памяти Минами его как птицу гордую, независимую и гибнущую в неволе.       Понятное дело, что пускалась в подобные аллегории Нагиса по своим, далеко стоящим от судьбы Соби, причинам (ещё год назад, сразу после того случая, Минами, собрав необходимые вещи, перекочевал в свой дом, и стал появляться в школе не чаще, чем раз в несколько месяцев, управляя школой посредством интернета и сотовой связи, что несомненно стало огромной потерей если не для всего персонала, но для Саган уж точно). Но тем не менее, говорила она о Соби, и это не могло не задевать Минами, сколь бы он не пытался прятать свои сомнения в душе.       Пытаясь сделать его намного ближе себе, постфактум Соби оказался гораздо дальше. Освободив парня от прошлого, связанного с прочими хорошими и плохими воспоминаниями, он будто вынул ядро души из человеческого плода, оставив того гнить и морщиться под недоброжелательным солнцем мира. И вроде тот был свободен в своих желаниях, но будто был вечно прикован к заржавелому фонарному столбу посреди пустоты.       Стать Соби отцом ему не удалось. Да и не получилось бы никогда, поскольку слишком много далеко не отеческих чувств вспыхивало в нём с различной частотой и насыщенностью. Он несколько раз едва не резал себе руки ножом, лишь бы удержаться от ударившего по живому дикого чувства голода по предмету своего обожания, что несколько раз, не задумываясь, позволял себе вольность предстать перед «отцом» в абсолютно нагом виде. У Рицу дрожали руки, как он хотел бросить готовку и просто разложить парня прямо тут, на холодном кафельном полу кухни, забросив куда подальше весь здравый смысл. И только воспитанное годами самообладание позволило сдержаться. Хотя хотелось, безумно хотелось сорвать с лица Соби его маску пустого безразличия, и под напором неумолимого вожделения и безжалостного упорства, заставить его скривиться если не от сладострастной судороги, то хотя бы от отчаяния сопротивления. Эмоции. Вот, что хотел бы увидеть Минами, всегда так рьяно ценящий в любом Бойце непоколебимость, спокойствие и холодную отчуждённость. Душа шла в разрез его разуму, и получившийся резонанс сводил Рицу с ума.       Чем-то подгорающим запахло очень резко и гадко. В разлагающейся жаре запах раскрылся полноценным букетом, передавая каждому, его ощутившему, удушающую вонь и тошнотворные спазмы. Минами метнулся на кухню, и оказалось, что вовремя. Нечто, призванное быть их обедом, превратилось в бесполезный кусок угля с одной стороны, и выдавало во все стороны от сковороды брызги почерневшего от гари масла. Мужчина поспешил снять неудачный обед с огня и бросить в мойку, под струю холодной воды. В мойке обнаружился нож, с красными разводами по краю лезвия. И только в этот момент Рицу обратил внимание, что раковина усеяна красными брызгами. Он проследил далее – столешница, пол…       Сковорода с грохотом ударилась о стенки мойки.       Схватившись за заляпанную кровью ручку, мужчина распахнул дверь ванной комнаты. Она не оказалась заперта, как то полагал Рицу, и стоило ему оказаться на пороге, как объект его поиска был обнаружен.       Вторжение Минами сопровождалось множеством громких звуков, но тем не менее, Соби стоял к нему спиной, не удосужившись обратить на него внимания. Он стоял напротив большого зеркала и неподвижно всматривался в своё отражение. С его свисающих вдоль тела рук на пол капала кровь. Она не струилась рекой, но частые крупные капли падали одна за другой, собрав у ног Аацумы целую лужу, и покрыв его босые ноги алой россыпью брызг. - Со.. – Минами двинулся к парню, но тот вдруг как очнувшись, резко дернулся. Развернулся и в пару шагов ударился спиной об это же самое зеркало. - Соби!! – испугу Минами не было предела, особенно в тот момент, когда хрупкое зеркало, разойдясь трещинами, вдруг звонко посыпалось на пол. А Агацума смотрел на него как-то ошалело и зло, почти что с ненавистью и злобой. Он чуть ли не рычал, почти шипел, и отползал назад, переминаясь по осколкам стекла. - Я не знаю, кто я!! – очередная стекляшка впилась в его ногу так сильно, что душевная боль слилась с болью физической, породив этот вскрик. Соби схватился красными от крови руками за голову, водружая в волосы пальцы, размазывая по их прекрасной невинной чистоте кровавые полосы. - Не знаю!! Не помню!! К хрусту стекла под ногами добавилось отчаянное рычание – Соби устало сползал по стене вниз. Он был готов рыдать.       Но Рицу не позволил этому случиться. Больше всего на свете ненавидя слёзы, он так старательно избегал их сам, и в то же время пытался отучить всех остальных от этой постыдной слабости. Не был исключением и Соби, в его отношении Рицу был наиболее озабочен – он насмотрелся на его слёзы в детстве, и кроме беспричинной злобы они не вызывали более ничего.       Соби заключили в объятия так скоро, что он не успел осесть на пол до конца. Болезненно протащив его по усыпанному осколками полу, Минами сгрёб его в охапку и вместе с ним в неудобной и нелепой позе сел на пол сам. Оказывая некоторое сопротивление, Соби попытался вырваться, но неожиданно Минами стал сильнее и грубее, чем когда либо. Он просто зажал парня в своих руках, грубо развернув его к себе спиной и прижав к себе как можно ближе. - Пусти..те!! – зло прорычал Соби, а в душе Минами всё вывернулось до тошноты – всё очень похоже, как и тогда. Тогда он тоже держал его, игнорируя противление и крики. - Успокойся!! – удерживал его Рицу. Былое оцепенение закончилось. Соби будто вытащили из его собственного кокона, и наконец, он предстал перед всеми своей обнажённой раненой душой. - Пусти!! – порезы на руках будто рождались заново, как Соби отчаянно хватался за руки Минами и пытался их разжать. Он вовсе не собирался доводить всё до такого, он вообще ничего подобного не хотел. Будто не помнил себя до этой самой минуты. Помнил только, как старательно готовил рыбу для кого-то, кто очень её любил. На сковороде шкварчит разделанная тушка. Минами не особо любит рыбу. В руках нож. Сенсей вообще равнодушен к морепродуктам. Но в душе кто-то очень просил пожарить рыбу. Кто-то… - Пусти..те.., - устало. Боль всё-таки подминает под себя. А сколько крови пролито. - Соби, - Рицу не знает, что сказать. Что вообще ему говорить каждый раз. Сказки закончились. Соби никогда не будет ему принадлежать, а что уж говорить про любовь. Мужчина вдруг резко откинул голову назад, ударяясь затылком о стену. Соби замолк. Они оба замолчали, и вместе же замерли – никто уже не держал, никто и не вырывался. Такое редкое состояние, когда оба поймали одну и ту же волну души, и будто сцепились сознанием воедино, рождая и понимая одни и те же мысли.       Минами шелохнулся первым. Отнял правую руку от груди Соби и поднял к голове, накрывая его лицо своей большой ладонью и притягивая к себе. Почему-то в этот раз Агацума не противился, позволяя себе откинуться назад, на плечо учителя. - Любишь её, а хочешь меня, - вдруг губы Соби сложились горькой усмешкой, а сам он почувствовал, как рука учителя на его лице дрогнула. – Ведь хочешь? - Хочу, - казалось, они разговаривают впервые в жизни. - Почему не взял силой? - Надеялся, что, может быть, ты сам однажды… - Давай, - Соби вдруг подхватил его другую руку и прижал между своих ног, сведя онемевшие пальцы сенсея на выступающих частях своего мужского тела, - давай, можешь трахнуть меня. Мне всё равно. Я не ощущаю ни счастья, ни гнева, мне даже всё равно, будешь это ты или кто-то ещё. Мне вообще вдруг стало всё равно. - Соби, - Рицу тяжело вздохнул. Всё не так. Всё должно было быть совершенно иначе. А то, как вышло, было противным до безобразия. До тошноты. - Соби, - он повторил вновь, и с силой сжал свои пальцы на висках парня, заставляя того скривиться от неприятности ощущения. – Соби.. Соби.. Соби…       Мужчина снова обнял его крепко, так, будто снова с силой сжал, боясь что тот вырвется. Обхватил его и руками и ногами, прижал к себе, не переставая лепетать его имя, как мантру, будто вычитывая последние слова молитвы перед сиянием судного дня. На каком-то разе его голос даже дрогнул, будто сейчас он и сам взвоет от чего-то.       Было всё просто. «Отмена» по своей сути не сложный ритуал. Гораздо сложнее бороться с её последствиями. И Рицу ясно понимал, что в борьбе с ними в этот раз ему не выстоять. ***       Выключить звук телефона можно было всегда, но отключать его насовсем Акаме было запрещено. Мало ли что могло прийти на ум его Жертве, тем более, что та не особо любила пользоваться внутренней связью для общения, как будто старательно огораживала своего же Бойца от прикосновения с его внутренним миром и душой.       По этим причинам сотовый упрямо гудел, находясь в режиме «вибро». Ерзал по поверхности столика, иногда замолкал на секунду, чтобы продолжить свой вальс с новой силой. Сквозь сон распознать звонок было едва ощутимо, но Нисей, спавший довольно чутко в последнее время, распознал и его.       Странный сон, переполненный эмоциями, никак не хотел выпускать парня из своих сетей. Ему снился Сеймей и Рицка, с лицом переполненным ужаса, и кричащим что-то в лицо своему брату, в то время как тот, высоченной скалой напирал на мальчишку, зажимая его в угол комнаты и протягивая к нему свои холодные как лёд руки. На каком-то одуряющем звоном вскрике «Нет!» Нисея выбросило из сна, и через несколько секунд он уже держал в руках телефон.       «Минами Рицу» - светилась надпись, и Акаме даже не успел открыть телефон, как до его слуха донесся вскрик. Такой же, ровно как в его сне. Истеричный, звонкий, Рицкин.       Телефон продолжал звонить в руке Акаме, который бессознательно поднялся с постели и направился к стене, к той самой, что разделала их спальни. Кто-то будто почувствовал пробуждение Нисея. И в ту же секунду, стоило ему спиной опереться о холодную стену, как в его голову хлынула бушующая волна эмоций, картин, мыслей и чувств. Усмешкой, издёвкой, болезненно обжигающей правдой. Буря налетела молниеносно и сбила Нисея с ног. Он выронил телефон, продолжающий светиться значком вызова. Его начало выворачивать от тошноты, желудок скривило от передоза волнения. Руки затряслись. Картины скакали в голове хаотично, их будто силком заталкивали в сознание Акаме, и на всякую попытку закрыться, прекратить или сбежать, он ощущал раскалённое слово запрета, плетью ударяющее «нет!» по самому сердцу.       Рицка. Маленький хрупкий мальчишка. Лицо красное от жгучих пощёчин. Мокрые глаза, все в соли ресницы. Губы распухшие от болезненных поцелуев. Майка в крови, разодранная наспех. В царапинах кожа. Безумство во взгляде, испуг... Холодные руки Сеймея. Его безумство сердечным ритмом. Слетевшие с катушек мысли. Гнев и жуткая нежность одновременно, бескомпромиссная грубость и притворная забота. Дальше Нисей хотел бы не видеть, ни слышать, ни помнить, ни знать. Дальше было много криков, возни, пестрых вспышек эмоций, боли и вожделения.       Слёзы закапали сами собой. Нисей был сильнее многих, но вряд ли он был сильнее самого себя, не позволяющего идти наперекор своей Жертве. Крики стали тише, но всё же продолжались. Они звучали через стену, они резонировали в его голове, щедро передаваемые по связи от своей Жертвы. Оставалось только сжаться, скрутиться в клубок, зажать голову руками и молиться, чтобы всё скорее это закончилось. Но ничего не кончалось, всё продолжалось, только уже в другом ритме. В ритме надсадно скрипящей кровати, в ритме резких толчков, дёрганий ног, ошалелого дыхания, и под конец в ритме сбивчивых стонов. Гадких, мерзких, вздохов-ахов, приносящих боль и удовольствие одновременно.       Нисей вцепился руками в волосы с тем же остервенением, с каким Сеймей удерживал под собой Рицку. Мальчишка уже давно не плакал, а только глухо стонал в подушку, позволяя брату творить с ним то, что тот хотел.       Телефон снова дал о себе знать протяжным гулом.       Тело Нисея передёрнуло холодным и мокрым эхом оргазма, который вдруг неожиданно испытал Сеймей. После чего мгновенно Жерва закрылась, поставив, как и всегда, на своё сознание глухой и беспросветный блок. Последнее, что видел и ощутил Акаме – нетерпеливые рывки руками – Семей буквально сдирал с себя ещё не совсем готовые опасть уши.       Впервые в жизни Акаме так сильно возненавидел себя.       Он закрыл лицо ладонями, и в такой позе на полу просидел до самого утра.