Истинные мотивы

А вот это было неожиданно. Дело в том, что это имя Эдвард уже неоднократно слышал от своего светлой памяти начальства, - не напрямую, правда, а случайно изредка улавливал в их разговорах. И каждый раз произносилось оно с нескрываемой неприязнью и – да, да! – опасением. Правда, ничего конкретного о нём не говорили, - не считать же за конкретику ёмкое определение «эта скотина». Но Сноуден уже привык к тому, что «скотина» у начальства – прежде всего тот, кто ему очень сильно мешает – чаще всего одним только фактом своего существования. А уж в связи с Россией так и вовсе приходилось величать скотиной каждого третьего. О том, какие слова произносят русские в аналогичной ситуации, лучше не думать. Запомнил Эдвард имя потому, что, во-первых, обладал хорошей памятью, можно сказать, профессиональной. Во-вторых, Брагинский – непривычная для американского уха фамилия. Да к тому же имя – Иван, - напрямую ассоциировалось с Россией. Да ещё и редчайший случай был, чтобы его прожжённое начальство кого-то опасалось. Но кто он такой, Сноуден так и не понял. Ни должности, ни звания, - ничего, что указывало бы на его деятельность, названо не было. Но, судя по всему, далеко не последний человек у власти, если о нём знают даже в этих кругах, и у него стойкая репутация «чрезвычайно опасного». Наверное, российская сторона прислала его вести переговоры, - видимо, адвоката оказалось недостаточно. Ну ещё бы, с таким-то сценарием и размахом дела! Да, нарубили вы дров, Эдвард Джозеф Сноуден… - Очень приятно. Моё имя вы, думаю, знаете, - осторожно кивнул Эдвард, садясь на кровати. Книга, которую он читал перед тем, как заснуть, свалилась на пол и хлопнулась обложкой вверх прямо у ног Ивана. – Чёрт!.. – в досаде пробормотал Сноуден. Иван наклонился, поднял книгу и подал ему: - Актуальное название, между прочим, - на лице Брагинского появилась усмешка. – Сам-то что об этом думаешь? Эдвард понял, на что намекает его гость, но отвечать не спешил. Он ведь так до конца и не решил для себя самого, совершил он преступление или нет. Он знал, что среди людей – не только Америки, но и всего мира, - мнения разделились. Одна часть считает его преступником, другая – героем. Но Сноуден не чувствовал себя ни тем, ни другим. Только делая первые разоблачающие шаги, он – как человек, - был уверен, что делает это ради своего народа, который беззастенчиво обманывают уже много лет. И всё же его – как госслужащего, - не отпускали мысли, что он совершает государственное преступление, ведь давал подписку о неразглашении… Когнитивный диссонанс, как сказали бы психологи. - Ты, наверное, думаешь, что рассказать народу неприглядную правду – не преступление? – почти догадался Иван. - Не совсем так, - Эдвард забрал протянутую книгу, мимоходом заметив, что на руках Ивана были чёрные кожаные перчатки. Впрочем, он уже не удивлялся. – Почему вы об этом спрашиваете? - Ты не мог не знать, что у любой власти существует изнанка – мягко говоря, дрянная. На такой работе, как твоя, это быстро усваивают. Мне интересны причины твоих действий. Ты идеалист? - Нет, - Эдвард чувствовал, что вызывает у собеседника неприязнь. Конечно, Брагинский никак этого не демонстрировал – и всё же неприязнь ощущалась, она пропитывала воздух в комнате. Причина её была непонятна: возможно, её вызывала сама принадлежность Эдварда к ведомству политического врага? Скорее всего, так и есть. Что ж, имеет полное право, учитывая нешуточную вражду между их государствами. – Я не идеалист. Я знал, что всё имеет свою изнанку, и моя работа в особенности. - Тогда в чём дело? Не рассчитал своих сил? – Иван внимательно всматривался в его лицо, словно сканировал глазами. Чувство не из приятных, но Эдварду было не привыкать – испытывал уже, и не раз. И интуиция безошибочно подсказывала: этому человеку врать бесполезно, раскусит сразу. Не то чтобы он врать собирался – нет, но даже адвокат не задавал ему такой вопрос. Вернее, так: спрашивал, конечно, почему он, Сноуден, решил вдруг всё рассказать. Но в самую суть не пытался заглянуть – есть ли в этом личные причины, а не только забота о неприкосновенности чужой жизни. А Иван сразу догадался спросить. Без сомнения, умён и проницателен. Но кто же всё-таки он такой? Несмотря на то, что Брагинскому он явно пришёлся не по душе, Сноудену вдруг захотелось завоевать его расположение. Чёрт его знает, зачем, но возникла такая потребность. Почему-то ему казалось, что Иван ещё должен сыграть большую роль в его жизни – даже не с точки зрения помощи, предоставления защиты и убежища, - ещё и что-то другое. Сноуден чувствовал интуитивно, что добиться расположения этого странного человека он может лишь одним способом – говорить правду. С чем-с чем, а уж с этим проблем не было. В последнее время Эдвард только этим и занимался. Однако здесь немного другой случай. Здесь от него требуется не только та правда, что он говорил до сих пор. Есть ещё другая правда, которая не даёт ему покоя. И она похлеще, чем уже известная. Может быть, только для него, - но страшнее её нет. Ни с кем и никогда не собирался говорить на эту тему, но, похоже, не обойдётся без этого. Эдвард перевёл дыхание и заговорил: - Знаете, когда я поступал на эту работу, то был уверен в том, что это всё – даже несмотря на грязную изнанку, - действительно во благо. Что даже таким образом мы добиваемся мира и порядка. Что на земле столько людей, которые понятия не имеют, что можно жить… более правильно, что ли. И наша задача их просветить, научить. - Добро причинить и пользу нанести, - неожиданно фыркнул Иван себе под нос. - Что? – не понял Сноуден. - Да так, ничего. Правильно – это как вы? – уточнил Брагинский. - Да, если угодно, - Эдвард нахмурил брови. – Я тогда верил во всё, во что полагалось верить американцу-патриоту. Но… - он резко замолчал, хотел отвести взгляд, но это оказалось проблематично: русский словно загипнотизировал его. - Что? - Всё изменилось. - Ты перестал быть патриотом? Эдварду показалось, или Иван насторожился? Нет, не показалось: в фиолетовых глазах русского на какую-то долю секунды появился нехороший жёсткий блеск. Всего на долю секунды – а потом взгляд снова стал спокойным, даже безмятежным. Он хорошо владел собой. И тут в голове у Сноудена мелькнула странная мысль: может быть, причина неприязни именно в этом? Брагинский решил, что он, Эдвард, разочаровался не только в работе, но и в своей стране, и его деятельность направлена именно против родины, - и это вызвало его недовольство. Но почему, интересно, даже если так? Какое ему дело до того, патриот ли сотрудник ЦРУ, которого он знает всего ничего, несколько минут от силы? И даже если предположить, что сотрудник свою страну не любит, - почему его должно это злить? Тем более когда этот самый сотрудник явно играет на руку сейчас именно России, пусть и непреднамеренно, и Ивану это должно быть выгодно? Непонятно… Может быть, сам Иван патриотичен до мозга костей, потому проявления обратного его коробят – даже такие проявления? Вот правду говорят о «загадочной русской душе» - взять хотя бы этого Ивана – поди знай, что у него на уме! - Послушай, я ведь не собираюсь тянуть из тебя слова клещами, - заявил Брагинский, видя, что собеседник снова замолчал. – Я не могу залезть в твою голову, прочесть твои мысли, а говорить или нет – сам решаешь. Тебе предоставят убежище, если согласишься не проводить своих разоблачений здесь. Нам это не нужно, чтобы ты сводил счёты или проворачивал какие-то дела под нашим прикрытием. - Я не свожу счёты, не проворачиваю никаких дел. - Тебе сложно ответить на простой вопрос. Что я должен думать? - Я не знаю. - Сомневаюсь, что не знаешь, - рассуждал Брагинский. – Мы ведь прекрасно знаем, что ты не глуп. Так как версия о том, что ты – шпион, присланный за информацией, а вся эта история – просто хитрый ход, не выдерживает никакой критики, - я думаю, что тебе – или тем, кто тобой управляет, - нужно столкнуть лбами моё начальство и твоё. Учитывая, что наши государства имеют большой вес и влияние практически на все мировые процессы, - нас нужно отвлечь от чего-то с помощью конфликта. Плюс подорвать доверие к американскому правительству. Что, собственно, и произошло. Спрашивается, кому это выгодно? В первую очередь приходит в голову «Аль-Каида». - При чём тут… - начал было Сноуден, но через секунду вынужден был признать, что версия русского обоснована. Умён, ничего не скажешь. Впрочем, это он уже отметил. - Ты и сам догадываешься, при чём, - отрезал Брагинский. – Слишком уж это гнилая организация, чтобы допускать, что она подконтрольна полностью. Ты же не станешь говорить, что об этом не догадывался? - Не стану, - покачал головой Сноуден. – Вы же знаете, под каким предлогом создавалась программа? Да, частично и для защиты от терроризма. Но основная цель совсем другая: тотальный контроль, и в этой области тоже. А значит, усиление влияния. - Конечно. Потому и предполагаю, что им выгодно раскрыть программу, а, стало быть, практически объявить её вне закона. Несмотря на нежную дружбу с вашими руководителями, у них и свои цели есть. А ваш департамент в последнее время стал уж слишком тянуть одеяло на себя на Ближнем Востоке. Да и мы стали сильно мешать, так как не одобряем боевые действия. - Иван, вы же намекаете на моё сотрудничество с «Аль-Каидой»? – устало произнёс Сноуден. - Догадался, - Брагинский без обиняков подтвердил его догадку. – Ну, впрочем, вовсе необязательно «Аль-Каида», организация-то не одна. Однако врагом Америки позиционируют себя именно они. Сноуден прикрыл воспалённые от долгого отсутствия нормального сна глаза. Что ж, справедливости ради, чего же ты хотел? Чтобы тебе поверили на слово? Да ещё русские, для которых – по уважительным причинам, - сотрудник американских спецслужб достоин доверия лишь тогда, когда глубоко зарыт? Шутить изволите. - Это не так. Мной никто не управляет, и вся эта инициатива – моя от начала и до конца. Кроме того… - Сноуден снова было замолчал, но собрался с духом и заявил: - У меня есть семья. У меня есть девушка. Не совсем я ещё сволочь, чтобы их подводить под удар таким образом. Будь я связан с террористами, мои близкие на раз-два оказались бы в заложниках! - Ты и сейчас подставил их по полной программе, - возразил Иван. - Нет. Огласка как раз подстраховала их лучше всего. Они постоянно на виду. Их никто из моих оппонентов пальцем не тронет, потому что знают: подозрение первым делом падёт на них. А в случае с террористами не спасла бы даже огласка. Они так не дрожат за свою репутацию. - Тоже верно. Россия с первых минут разговора понял, что сидящий перед ним беглый американец далеко не однозначен, даже по-своему интересен. Умён, во всяком случае, нестыковки в версии, нарочно допущенные им, заметил сразу и сумел без труда опровергнуть. Впрочем, на работе, связанной с программированием, требующей чёткого мышления математика, да ещё в такой организации, не держат дураков, не умеющих мыслить логически. Очень интересный человек. Не рохля и не трус, хотя на вид беззащитный – особенно сейчас, когда устал и растерян. В душе Брагинского на мгновение что-то кольнуло: молодой парнишка, потерял практически всё… Но он тут же одёрнул себя: перед ним всё же не рядовой гражданин, а сотрудник ЦРУ. К тому же перебежчик, а их не любит ни одна страна. Даже если от них есть прямая польза делу. Что греха таить, удар по репутации Америки идёт на пользу России. Но, положа руку на сердце, - одобрил бы сам Россия своего человека, тем более сотрудника спецслужб, выкини он такой же номер? Ни за какие коврижки, - как бы сам ни относился к делам «конторы». Есть моральная этика, а есть государственная, которые сильно отличаются, такова реальность, и так было всегда, с тех пор, как появились страны и образовалась государственная власть. Страна обязана стоять на страже интересов своего начальства, даже если их не одобряет. Так что, если бы такой вот Сноуден объявился среди его людей – да, он бы сделал всё, чтобы этот человек ответил за то, что сделал. Тут, как ни парадоксально, он хорошо понимал своего оппонента – Америку, Альфреда Джонса. Хотя сейчас им предстояла нешуточная схватка. Если Сноудену предоставят убежище, Иван обязан будет отстаивать беглеца. Россия снова окинул взглядом невольного подопечного и нахмурился: - Эдвард, давай начистоту. Ты молчишь, как рыба об лёд, когда я задаю конкретные вопросы. Я тебя пытать не собираюсь, но и не жди, что поверю безоговорочно. - Я не прошу мне верить, - заявил Сноуден, изо всех сил сохраняя спокойствие. Однако выдержка подводила: в его голосе явственно проглядывали усталость и… безнадёга, что ли. - Не просишь, но тебе важно это доверие. Иначе вся твоя хитрая комбинация летит в тартарары. Повторяю вопрос: ты перестал быть патриотом? Разочаровался в своей стране? - Нет, не перестал и не разочаровался. Я по-прежнему люблю свою страну и свой народ, но это не значит, что несколько лет спустя после начала работы я ослеп, оглох и рехнулся! То, что происходит там, не имеет к интересам народа и страны почти никакого отношения. Разве что малой частью. Зато основная цель – прикрытие своих интриг, делишек и шкурных интересов. В Женеве я это хорошо понял. Я видел, как подставляют и вербуют информаторов, как развязывают конфликты ради выгоды, толкают людей если не на физическую, то на моральную смерть… Понимаете, всё, во что я верил, оказалось фикцией, обманкой, прикрытием. Да мало того – я, я тоже способствовал всему тому, что совершалось под маской насаждения мира! – Сноуден распалился так, что уже почти кричал, зажав в кулак рубашку на груди и не замечая этого. Этот странный русский, которого он видел впервые в жизни, непонятным образом – без угроз и шантажа, без применения силы, без хитрых приёмов и какого-либо воздействия вообще, - заставил его заговорить о самом болезненном. О том, что Эдвард сам от себя скрывал, как мог, потому что, если он давал этому волю – оно не давало спокойно жить, распухало внутри горячим дрожащим бесформенным комом и отравляло каждую минуту существования. – Хотя и не убивал никого сам, но я держал в руках те нити, которые всем этим управляли! Я пытался относиться к этому ровно, но ни черта не получалось. Перестал спать нормально после того, как… - он снова резко замолчал, махнул рукой и закашлялся, будто едкого дыма наглотался. Потом снова заговорил – уже севшим, немного сиплым голосом: - Я сейчас предал, да. Но предал не народ и страну, а интересы власти! А раньше как раз предавал страну, только поначалу об этом не знал. Иван внимательно смотрел на него, не говоря ни слова, однако его взгляд изменился: уже не прежний подозрительный и жёсткий, - точнее, это никуда не делось, но появилось слабое – но всё же понимание. Именно человеческое понимание и сочувствие. - Вы ведь всё слышите и видите: меня повсюду выставляют героем. А я не герой. Я именно предатель, причём, двойной. И мне от этого никуда не деться. Однако первое предательство было в разы страшнее. - И ты решил искупить одно другим? – Россия изо всех сил скрывал, что слова Эдварда не оставили его равнодушным. - Если хотите, то да. - Всё это ты затеял большей частью для очистки совести. - Да. И ещё другой частью – чтобы люди тоже отдавали себе отчёт в том, что происходит. Полностью отдавали, безо всяких иллюзий. И моих ошибок никто не повторил. - Эдвард, всё равно повторят. На чужих ошибках редко кто учится. - Может, хоть кого-то это остановит. - Я понял тебя, - Брагинский поднялся со стула. – Спасибо, что был откровенен. Не волнуйся, тебя не выдадут. Если ты решишь просить убежища у нас, тебе его предоставят, но и условия ты знаешь. Время у тебя ещё есть, подумай хорошенько, - и направился к дверям. - Стойте! – Эдвард вскочил с места. – Подождите, Иван! Подождите! - Что такое? – обернулся Брагинский. - Вы ещё придёте? Иван едва заметно улыбнулся – впервые за всё время разговора: - Приду. В этот момент ночник, ярко горевший над кроватью, моргнул и погас, на пару секунд погрузив помещение в темноту. Когда свет зажёгся снова, Ивана в комнате уже не было. И снова не было слышно даже звука открывающейся двери. Только снова повеяло холодом.