Истинные мотивы

После такого своеобразного ухода Ивана Эдвард, окончательно ошалев, повалился на кровать и замер, словно его внезапно хватил столбняк. Что за чёрт! Где это видано, чтобы человек появлялся и исчезал за пару секунд, не издав ни звука, не стукнув дверью? Да ладно бы только это – в конце концов, мало ли на какие приёмы горазды сотрудники разведки, - возможно, Иван принадлежит к этим кругам. Но ведь с ним было абсолютно всё непонятно с самого начала. От чего ушли, к тому и пришли: кто он такой? Разведчик? Возможно, но что на это указывает? Только умение бесшумно открывать двери и беззвучно ходить? Мало. Оборона? Может быть, но – опять же, что указывает именно на это? Осведомлённость в этой области? Они разговаривали от силы минут сорок, из этого времени на разговор о террористической организации ушло минут пять, не больше, - никаких особенных знаний Брагинский не обнаружил, - лишь то, что должен знать грамотный специалист. Плюс срок маловат для демонстрации особых знаний, так как можно судить? Ни одного лишнего слова, которое хоть что-то сказало бы о его должности, о том, чем он занимается, к каким кругам власти принадлежит. Впрочем, ничего удивительного, - людям его положения трепаться вообще надо поменьше. Ладно, попробуем по-другому. На груди у Брагинского Сноуден заметил орден в виде пятиконечной звезды, явно золотой, с красной муаровой лентой. В фалеристике Эдвард разбирался слабо, а уж в русских орденах вообще никак, но, похоже, что это орден Героя Советского Союза – видел как-то раз такой. Но Ивану около тридцати лет, то есть, во времена СССР он был совсем ребёнком, - так каким образом он успел получить звание героя? Орден достался ему в подарок или по наследству? Так почему носит сам, а не хранит, например, в сейфе? Да, в конце концов, - почему одет в шерстяное пальто, сапоги, шарф и кожаные перчатки, если на улице лето? И вообще – вместо привычного для госслужащего строгого дорогого костюма. Кстати, у пальто немного нестандартный крой – напоминает военный. Однако цвет светлый, песочно-бежевый, слишком непрактичный для военной формы. И длинный вязаный шарф здесь, что называется, совершенно из другой оперы. Ещё странный цвет глаз – вряд ли это линзы, если, конечно, не маскировка. Очень уж своеобразная маскировка – совершенно при этом не позаботился о лице – никаких признаков и следов грима… Сноуден слышал, что фиолетовый цвет радужки у людей хоть и редко, но встречается. Однако почти всегда свидетельствует о серьёзных заболеваниях. Иван выглядел вполне здоровым, отлично развитым физически, но… может быть, он и носит слишком тёплую для лета одежду, потому как у него проблемы – например, с сосудами, с терморегуляцией? Или, может быть, с кожей – не зря же перчатки на руках, и он ни разу их не снял… Аллергия, экзема? Но лицо в порядке, - как Эдвард уже отметил – никаких признаков грима. Сноуден досадливо и шумно выдохнул. Нет, это невозможно! За какую деталь ни ухватись – получается чёрт знает что. Ничего конкретного, всего понемногу, всё зыбко, расплывчато, - и в то же время каждая деталь сама по себе так и лезет в глаза, будто нарочно фиксирует внимание. Не удивительно, что Иван так бесит его начальство… бывшее начальство, - разумеется, они знают о нём значительно больше, чем Эдвард, но то, что непонятно и нелогично, часто раздражает, потому как априори кажется чуждым, опасным. Плюс, он ещё и русский. Это вообще гремучая смесь. Однако его, Сноудена, Иван странным образом не раздражал, а вызывал, наряду с вполне естественным опасением, нешуточный интерес, уважение и почему-то доверие. Конечно, он суровый и жёсткий, как ему и подобает при такой работе, - но проявления человечности говорили сами за себя. Чёрт подери, о чём он только думает! Не о своих проблемах, а об этом странном русском! А, между прочим, подумать ему есть о чём. Запросы о политическом убежище он разослал уже в общей сложности в двадцать стран, и отказы следуют один за другим. Впрочем, этого и следовало ожидать. Эдвард теперь отлично понимал, что в Евросоюзе – положа руку на сердце, - ему рассчитывать не на что. Его бы выдали по первому же требованию, одна только история с задержкой самолёта президента Боливии чего стоит! Чтобы всего лишь проверить, правда ли то, что он, Сноуден, находится на борту, власти Франции и Португалии запретили пролёт самолёта Моралеса, из-за чего последовала вынужденная посадка в Вене и требования об обыске. Эдварда в том самолёте, по счастью, не было, но сам прецедент очень уж показательный. Правительство США, несомненно, действовавшее через власти европейских стран, ясно дало понять, что ни перед чем не остановится в попытках добраться до него. Спрашивается, можно ли ему после этого доверять Европе? Ни на грош, это и ребёнку понятно, - раз уж такие меры принимают, что ни в какие ворота, а точнее – что им прикажут, то и делают. Да и Латинская Америка, выходит, беззащитна перед кознями США. Вот и выходило, что реальную помощь и защиту он может найти только в России. Однако их требования существенно стесняли возможности Эдварда: он не сможет в случае предоставления убежища заниматься разоблачительной деятельностью. Впрочем, их тоже понять можно, винить за этот запрет глупо. У них свои дела, свои цели и интересы. Хорошо всё же, что он успел передать «Гардиан» такое количество материалов, что хватит ещё лет на пять точно… В крошечной комнатке не было окон, потому о времени суток Эдвард мог судить лишь по часам. Судя по всему, снаружи уже за полночь. Нужно хоть немного поесть и поспать, не то слабость одолеет, а силы в его ситуации ему нужны как никогда. Сам выйти и купить что-то – даже из продуктов, - Сноуден не мог, но запас провианта как раз сегодня пополнил адвокат. Интересно, а он знает Ивана? Может быть, спросить у него… Нет, нельзя. Почему нельзя, Эдвард понятия не имел. Но откуда-то точно знал, что нельзя. Чёрт знает, что такое. Вот правду говорят, что Россия способна кому угодно мозг наизнанку вывернуть. Что же будет дальше? Перекусив готовыми бутербродами и шоколадом, Эдвард перед сном всё-таки залез в ноутбук и принялся просматривать последние новости. Как и предполагалось, буря не только не утихала, но, похоже, всё набирала обороты. США вовсю давили на Россию, требуя выдать его немедленно, напрочь забыв об отсутствии соглашения об экстрадиции, о том, что транзитная зона – она и есть транзитная, а значит, нейтральная, и к России формально не имеет отношения. Выдайте нам Сноудена – и всё тут! Будто бы он вещь какая-то, чемодан или ещё что. Плюс буквально через слово кричали о своём глубоком разочаровании, крахе политики «перезагрузки», о «пощёчине всему американскому народу» и призывали пересмотреть отношения с Россией. Надо отдать должное, российская сторона держалась превосходно: спокойно, с лёгкой иронией, даже с какой-то ленцой парировала выкрики, не допуская никаких резких и громких слов, - на фоне потерявшего лицо американского руководства вообще смотрелась более достойно и в прах разрушала старательно созданный оппонентами образ «дикого агрессивного медведя». С одной стороны, конечно, российское хладнокровие понятно: не им же свинью подложили, да ещё такую, - сохранять спокойствие тут в разы проще. С другой – своим появлением Сноуден и им тоже создал кучу проблем. Уже налицо обострение и без того не самых нежных отношений с Америкой, а дальше будет ещё хлеще. Провокации последуют – к гадалке не ходи, на самых разных уровнях, - знал Сноуден отлично, как всё это делается. Сам не раз невольно способствовал таким делам, - весьма опосредованно, конечно, но всё же. Теперь и вспоминать об этом противно. А теперь Эдвард почувствовал нешуточное уважение к России: сколько уже этих провокаций было в их адрес – не сосчитать, только на период его работы их пришлась чёртова туча, - а Россия держится, да не просто держится, а медленно, но верно возвращает своё влияние… Нет, ему, наверное, всё же повезло, что он задержался именно здесь. Сноуден вдруг снова подумал об Иване: интересно, он тоже участвует в переговорах? Почему его имя нигде в официальной хронике не фигурирует и не упоминается? Хотя, возможно, он – некто вроде серого кардинала, который никогда не бывает на виду, но влияния у него порой побольше, чем у правителя? А что, если… Может быть, попытаться найти его имя в Сети? Но сия оригинальная мысль даже оформиться не успела как следует – на Эдварда исподволь, но мощной, плотной волной накатила непреодолимая сонливость, тяжёлая и вязкая, слово мокрая глина. Он едва успел захлопнуть крышку ноутбука, отложить его в сторону, снять очки и погасить ночник, потому что глаза закрывались сами собой. Завтра, завтра… всё завтра. *** Альфред Джонс, наверное, впервые за всю свою сравнительно недолгую жизнь – двести лет, пусть и с существенным хвостом, и вправду немного для страны, - чувствовал, что его почти не покидает нешуточное раздражение, усталость и даже непривычная для него апатия. Эти ощущения непрерывно одолевали его то вместе, то порознь, - и никак не удавалось стряхнуть их окончательно. Пока президент, расхаживая по кабинету, эмоционально высказывался в адрес России как таковой и её непосредственного воплощения – то бишь Ивана Брагинского, - и правителя в частности, - Америка лишь делал вид, что внимательно слушает, вытянувшись чуть ли не во фрунт, - а на самом деле уныло пересчитывал почти невидимые царапины на полированной поверхности стола. Раздражение накатывало волнами, захлёстывало, ударяло в голову: в самом деле, сколько можно ходить?! Что за дурацкая привычка! Однако Альфред кривил душой, понимая, что на самом деле так раздражает его сейчас не привычка начальства расхаживать туда-сюда по кабинету, а само начальство. Хотя с чего бы, собственно? Разве их взгляды не совпадают хотя бы процентов на шестьдесят? Идеальных руководителей вообще не бывает, лично у него, Америки, бывали и похуже – один только предшественник нынешнего чего стоил, ему только официального диагноза не хватало, а неофициально у него этот диагноз был на лбу отпечатан большими буквами, прости, Господи… Короче говоря, нынешний – не самый плохой вариант, и вообще ради дела можно и потерпеть. Ан нет – лезет гадостное чувство, как раскисшее дрожжевое тесто из лопнувшего пакета, и даже самый привычный жест президента бесит до того, что хочется ему на голову вазон с фикусом одеть. Между тем, причина такого раздражения на первый взгляд казалась Альфреду простой и банальной, как гамбургер или кола в меню закусочной «Макдональдс»: допустив в случае со Сноуденом просто феерическую глупость мирового уровня, правительство продолжало выставлять себя законченными идиотами, подводя страну – а значит, и Альфреда, - под монастырь по полной программе. И так уже нахватался шипения и смешков за спиной от Евросоюза – в лицо пока ещё боялись. Но это пока… Так мало этого! Ещё получите: разлюбезное начальство, публично сев в лужу, усиленно делало вид, что это оно дайвингом занимается. Или ещё лучше – грязевые ванны принимает. Разве не повод для раздражения? Но откуда тогда совершенно нелогичная апатия и усталость? Да-да, именно такое странное сочетание: то хочется начальству голову оторвать, то послать всё к чёрту и набраться по брови. Причём, чистого виски. Что, чёрт подери, за желание такое? Он что, Россия или Англия? Но из песни слов не выкинешь. - Ты не слушаешь! – донёсся до него возмущённый возглас президента. «А что толку мне твой бесполезный трёп слушать?! – мысленно огрызнулся Альфред, сам себя не узнавая. – И что толку тебе орать, если от этого всё на круги своя само собой не вернётся? Какого дьявола вообще теперь ор поднимать, если сами виноваты? Не только в том, что под микроскопом не рассматриваете служащих, которых допускаете к секретной информации, - да ещё и со сбором самой информации хватили через край, дойдя до паранойи? А я тоже хорош – будто бы не видел, куда всё катится, - ещё и потворствовал…» А вот подобные мысли вообще ни в какие рамки не лезли. Услышь их кто из посторонних стран – впал бы в натуральный столбняк. Кроме России – тот бы заявил в своём репертуаре: «Дошло, наконец, до Якова, что Матрёна безрукая!» У Брагинского эта фраза была одной из любимых – часто ею пользовался, обозначая, что уяснил кто-то и без того очевидную вещь. Брагинский, чёрт подери! Вот кому сейчас, наверное, радости через край! Он ведь мечтает увидеть его, Америку, в мешковине, с посыпанной пеплом головой. Справедливости ради, у него для этого есть все основания. Ну не дурак же он, чтобы упускать такой шикарный случай! Интересно, что они там сделали с этим прохвостом Сноуденом? Уже вытрясли из него всё, что тот знал, или ещё нет? В самом деле, глупо с их стороны было бы отказываться от такого подарка, что сам буквально свалился в руки: сотрудник ЦРУ и АНБ, посвящённый в такие дела, что большинству и не снилось, владеющий убийственной по силе информацией! Да он и так уже наделал шуму на весь мир, а при грамотном использовании с его помощью можно этот мир в морской узел завязать, - чего, собственно, Россия и хотел всегда… - Чёрт подери, Альфред, я кому всё это говорю?! – оказывается, президент прекратил кружить по кабинету, остановился перед медитирующим подопечным и смотрит в упор. – О чём ты думаешь? - О том, что выдавать нам Сноудена они и впрямь не обязаны, - брякнул Джонс. – Между нами нет соглашения об экстрадиции. - Я это от ТЕБЯ слышу? – уточнил президент, холодно прищурив глаза. «Нет, от папы римского!» - злобно съехидничал Альфред про себя, но вслух сказал: - Мы, конечно, можем надавить и потребовать, но будет ли от этого толк? Изумление босса не знало границ: - Альфред! Я тебя не узнаю, ты не болен, часом? Температуры нет? - С утра не было, - буркнул Джонс. - Это с утра, а сейчас у тебя, похоже, горячечный бред. Кем бы они себя ни возомнили, но возражать нам в открытую кишка тонка. «Кишка тонка? А Сирию кто так открыто защищает, если не Россия?» - Во всяком случае, пока на наши требования они отвечают отказом. - Это пока. Ты мне что-то не нравишься, совсем потерял боевой дух? «Да иди ты со своим боевым духом в жопу! И так уже докатились…» - раздражённо подумал Альфред и снова погрузился в непонятную нирвану – всё по барабану, отвалите и не трогайте. Это вообще никуда не годилось. Нашёл время для ипохондрии, тем более у тебя вроде бы склонности к ней никогда не было. Не было – появилась. Причём, не в связи именно с делом Сноудена, а раньше. По меньшей мере, полгода тому. Именно тогда Альфред вдруг стал периодически ловить себя на том, что подолгу смотрит в одну точку, не занятый ничем и ни о чём практически не думая. Причём происходило это не только дома во время просмотра телевизора или другого вида отдыха, - где угодно, даже на неофициальном собрании стран. Поначалу он относил это на счёт усталости или того, что обсуждаемая тема ему неинтересна, потому что он уже и без того всё для себя решил. Но потом стало доходить, что «отключается» он совсем не поэтому. Происходило это помимо его воли – даже вопреки ей. А возвращаясь к реальности, Джонс однажды поймал себя ещё и на крамольной мысли: «Как же всё это задолбало!» Что «всё», долго выяснять не пришлось. До него дошла простая, как кастрюля, мысль: все дни его жизни похожи один на другой. Он давно уже в курсе, что и когда будет делать, что говорить, с кем ругаться, на кого давить, с кем общаться снисходительным, покровительственным тоном, какие слова при этом произносить, - даже с учётом непредвиденных ситуаций, всё так и будет дальше, ничего не изменится. Альфреда охватил ужас, когда он понял: в этом жизненном графике нет места для него самого. Для Альфреда Джонса не как страны, а как человека. А на смену ужасу пришло раздражение, переходящее в бешенство: что ж ему в последние пятьдесят лет в качестве начальства одни ушлёпки попадаются? Оборона-захват-угроза, захват-угроза-оборона, - ни на что другое фантазии не хватает! «С другой стороны – разве ты не этого хотел? – спрашивал себя Альфред. – Чем ты недоволен? С жиру бесишься? Ведь, собственно, благодаря этому всему ты и добился того, что имеешь: практически весь мир у тебя в подчинении, - есть, конечно, Россия, который наотрез отказывается это признавать и регулярно показывает тебе фигу, хоть что ты с ним делай, да ещё Ближний Восток упирается, - но кроме них, считай, никого сомневающегося не осталось. Евросоюз формально независимое содружество, а фактически во всём зависит от тебя…» Хотя всё влияние Америки, как выясняется, шито если не белыми, то серыми нитками. Особенно это видно сейчас, когда внешний долг перевалил за двухсотлетний рубеж, и, если распределить его между всеми американцами, то даже покойники и новорожденные в долгах, как в шелках, - на каждом несколько десятков тысяч. Вот здорово, ради этого он без малого триста лет пахал, продыху не зная! Оказывается, его правители и народ – а значит, и он сам, - много лет просто жили в долг. И, если с него сейчас потребовать этот самый долг сполна, то Америке как стране придёт конец очень скоро. То, что так благородно начиналось когда-то его словами «я – герой!», превратилось в фарс из разряда «а король-то голый!» Ну не ушлёпки обретаются у власти, спрашивается? Влип ты, Альфред Джонс, влип по самое некуда, а ведь, в случае чего, тебе никто не поможет, - даже те, кого ты якобы облагодетельствовал, а на самом деле разорил. Взять хотя бы Прибалтику… Но Прибалтику он «взять» не успел, потому как очередной окрик начальства вытряхнул его из размышлений: - Ну вот что, Альфред, мне это надоело! Ты немедленно отправишься к Брагинскому, и что хочешь делай, хоть наизнанку вывернись, - но чтобы он убедил своё чёртово начальство выдать эту дрянь! Ты меня слышишь, Альфред? Немедленно! - Слышу. Я пошёл. Выходя из кабинета, Джонс изо всех сил сдержался, чтобы не шарахнуть дверью о косяк. Отойдя от двери на достаточное расстояние, он шёпотом рявкнул: - Задолбал, скот безрогий!.. – рванулся вперёд по пустому коридору и через пару шагов пропал.