Истинные мотивы

… Каменные ступени спускаются прямо к пирсу. - Сейчас лучше не купаться, опасно, – скоро начнётся гроза. - Ничего, я недолго, и мне нравятся волны… Он ныряет с причала и быстро, легко плывёт. … Солнце жарит нещадно, а кругом – никакого намёка на тень. Потому что на десятки километров вокруг нет ничего, что могло бы её отбрасывать. До базы ещё очень далеко… - Прежде чем вы сможете приносить реальную пользу своей стране, нужно пройти подготовку. Солдат-неумеха ничего не стоит. … Яркая вспышка света, горячий песок жжёт щёку и руки, словно раскалённая сковородка. Эдвард с трудом поднимает тяжёлую голову, старается сфокусировать зрение и рассмотреть, где находится. Резкая боль в ногах, неправдоподобная, - совершенно невозможно удержать крик. - Ох, твою ма-ать!.. Не стойте столбом, помогайте! - Что с ним? - Перелом обеих ног, судя по всему. Чёрт, угораздило же, до базы два часа… Дни в больнице незаметно сменяются, похожие один на другой. Сломанные ноги заживали долго, также тяжело проходит период реабилитации. Эдвард потерял счёт времени и не знает даже приблизительно, сколько находится здесь. Что ему делать, когда окончательно выздоровеет? Армия не для него, он это понял ещё до травмы. А после того, как он так удачно выступил во время подготовки, из спецназа его отчислили… - Чёрт! У тебя что, пульса нет?! Видишь? Это смерть, но ведь всё не так страшно, как кажется… Снова вспышка света. Размытый образ человека в комнате. Глаза странного фиолетового цвета. - Ты не мог не знать, что у любой власти существует изнанка – мягко говоря, дрянная. На такой работе, как твоя, это быстро усваивают. Мне интересны причины твоих действий. Ты идеалист? - Иван! – хочется позвать его, но голоса нет, - такое бывает во сне, когда кричишь изо всех сил, а крик этот – беззвучный, и ты словно захлёбываешься неподвижным воздухом. - Иван!.. Подождите! Вы ещё придёте? - Конечно. Как только смогу. … Возвращение к жизни – процесс медленный и обычно ползёт со скрипом. Его несколько ускорил резкий запах нашатырного спирта и въедливый нервный голос, повторяющий прямо над ухом: - Открывай глаза, сволочь! Я тебе умру, скотина безрогая! Открой глаза! Волей-неволей пришлось разлеплять тяжёлые, словно набухшие веки. По глазам ударил яркий, режущий свет. … Пронзительные крики чаек. Солнце слепит глаза. Где небо, где земля?.. Холодные пальцы на шее, размытый образ очень знакомого лица, отблеск света на стёклах очков. - Эдвард, чёрт тебя дери! – тот же въедливый голос. – Открывай глаза! В желудке привычно плескалась горячая смола. - Я хочу пить, - прохрипел Сноуден, стараясь сфокусировать взгляд в одной точке. Получалось, честно говоря, не очень. Он провёл ладонью по лицу и понял, что на нём нет очков. - Ах ты зараза, то просишь тебя убить, то ты пить хочешь… - послышался хорошо знакомый металлический треск, с которым обычно вскрывают жестяные банки с напитками. В ладонь легла увесистая прохладная ёмкость. – Держи! Эдвард сделал несколько глотков. Ледяная сладкая газировка слабо утоляла жажду, зато усилила жжение в желудке, - смола в нём замёрзла и превратилась в твердокаменную массу, кусок гудрона, заполнивший всё пространство. Господи, ну и дрянь… Но пить хотелось страшно, потому половины содержимого банки вмиг не стало. - Очухался? – хмуро вопросил Америка, сидящий на стуле напротив. Вот это номер! Убить же собирался – и что? В последний момент передумал? - Ну что, умирать раздумал? – осведомился Джонс, мрачно наблюдающий за ним. - А ты что, раздумал меня убивать? – Эдвард сделал над собой усилие и всё-таки сел. - А я ещё не решил, - буркнул Джонс. – Сначала скажи мне откровенно: зачем тебе это нужно было? Что тебе с того, что все об этом узнали? – Америка внимательно всматривался в глаза Сноудена. – Это ведь не деньги, так? Эдвард покачал головой. - Тогда зачем? Ради сомнительной славы? Из желания нагадить? Или против своей воли? Тогда кто тебя завербовал? «Аль-Каида»? Впрочем, учитывая обстоятельства… Уж не ФСБ ли? Из-за нелепости предположения у Эдварда глаза на лоб полезли. Это надо же до такого додуматься! - Или… - Америка озадаченно почесал голову. – Ты, случаем, не псих? - А ты не понимаешь? – Сноуден поставил полупустую банку с колой на тумбочку. – Не желаю подчиняться начальству, которое так ненавидит нас. Не хочу больше никаких тёмных делишек, разжиганий конфликтов, за которыми стоит один только интерес – отмыть побольше денег, на крови и костях замешанных. - И ты надеялся один всему этому помешать? - Я уже хоть что-то делаю. В отличие от тех, кто только и умеет трепаться о чужой агрессии, когда у самих руки в крови даже не по локоть, а по самую шею. - Дурак ты! – в сердцах выпалил Джонс, стараясь игнорировать колющую немоту в солнечном сплетении. – Думаешь, никто даже не догадывается, как всё обстоит на самом деле?! Да знают они это всё прекрасно, только вот возражать не смеют! Потому что это им выгодно – или просто боятся. Кого-то держит компромат, кого-то – страх перед смертью, кого-то просто большие деньги. Думаешь, все они это признают? Держи карман шире! - По-моему, это ты дурак, - Сноудена охватила бесшабашная смелость, невесть откуда взявшаяся, и в этот момент он вдруг смутно напомнил Америке кого-то очень знакомого. Дежа вю, да и только… – Думаешь, всё можно проконтролировать, запланировать заранее? Чёрта лысого! Всё учтено, кроме одного. - Чего именно? - Не понимаешь? – прищурился Эдвард. – Неужели не понимаешь? Люди – не шахматные фигурки. Костяная фигурка не может спрыгнуть с доски и пойти, куда ей захочется, а человек может. И вся блестящая многоходовая комбинация перестаёт чего-либо стоить вообще. Когда-то ты это знал. Чёрт подери, да он замолчит когда-нибудь?! В самые больные точки бьёт, словно знает, куда. Альфред сам, конечно, отлично помнил те времена, когда был именно таким, как говорил Сноуден. Идеалистом, которому было ненавистно принуждение и манипуляции. Но сейчас он был бы счастлив забыть своё прошлое и всё, о чём тогда думал. Как говорится, все наши желания сбываются, но иногда их просто не узнать. И то, во что он превратился, отличалось от его тогдашних планов, как нож от сапога. Разве этого он хотел в то время? Он хотел быть свободным, независимым, определять свою судьбу самостоятельно. Это он получил, конечно. С лихвой. Ещё он хотел подарить свободу другим – кого, по его мнению, притесняли. А вот это – извините. Когда же до него дошло, что свободы он хочет лишь для себя, и ничем не ограниченной? Не родился же он агрессивным фанатиком, сродни воинствующему исламисту, готовому отсекать головы всем, кто вздумает помешать «правому делу». Так когда он стал таким? Может быть, после Второй Мировой войны, когда полученная прибыль помогла ему не только восстановиться после Великой депрессии, полностью рассчитаться с долгами, - но и самому стать кредитором для всей Европы? Нет, раньше, намного раньше. Джонс напрягся, вспоминая. Перед внутренним взором проносились смуглые, сильные, грациозные люди в пёстрых одеждах, ритуальные костры, звуки барабанов – даже запах курений долетел сквозь время. Ну конечно. Разве могут быть чистыми помыслы тех, кто коренное население загнал в резервации, словно в лепрозорий? Именно тогда?.. - Чего ты хочешь от меня добиться, Сноуден? – наконец, выдавил Америка. – Я пробиваюсь в жизни любой ценой. Я слишком многим рисковал когда-то, чтобы уступить теперь. Даже ради идеи… - Которая была для тебя всем. - Больше не будет, - Альфреду вдруг стало не по себе, будто даже холодно в душной комнатёнке. Едва заметная горькая усмешка на миг искривила рот. – Не нужно так смотреть, Россия. Эдвард резко обернулся и обнаружил, что Иван сидит рядом с ним. - Вы… - явная радость не укрылась от Альфреда. - Здравствуй, Эдвард. - Давно вы здесь? - Я думаю, - вмешался Альфред, - с тех самых пор, как я решил отправить тебя к праотцам. Как же ему не проследить, чтобы с драгоценным подопечным ничего не случилось. - Вы ему помешали? – Сноуден внимательно вглядывался в лицо русского. Иван покачал головой: - Прежде всего, он сам сделал свой выбор. - Че-его? – с делано презрительной интонацией протянул Альфред. - Того. Это ты не смог его убить. Потому что тогда убил бы сам себя. Ты ведь не дурак, Альфред. Сообразил, что этот человек значит для тебя. - А для тебя? – поддел Америка. Россия, не обращая внимания, пояснил Эдварду: - Когда ты сказал ему: «я такой же, как ты», - он и вправду увидел самого себя. Инстинктивно надавил тебе на шею, но это вызвало только потерю сознания. - Раша! – не своим голосом выкрикнул Джонс. – Прекрати сейчас же! Я ненавижу этого предателя! Да я его прямо сейчас в порошок сотру… - Ты сам понимаешь, что ни сейчас, ни когда-либо ещё. - Сволочь! - Может быть. Но и ты прекратил бы сам себя обманывать. - Я тебе этого так не оставлю! – пообещал Джонс, резко поднимаясь со стула. Очки не удержались и слетели на пол, и на мгновение Иван и Эдвард смогли увидеть прищуренные, словно от боли, глаза американца. Но только на мгновение. Он так же резко наклонился, поднял очки и водрузил обратно. – Думаешь, переиграл меня, Россия?! - Делать мне больше нечего, - хмыкнул Брагинский. Джонс воинственно упёр кулаки в бока: - И кто себя обманывает?! Об этом все твои помыслы. Сноуден, ты хоть понимаешь, что ты – лишь пешка в этой игре? Которая началась ещё до твоего рождения. Эдвард задумчиво переводил взгляд с одной страны на другую. Потом изрёк: - А вы понимаете, что всё это не имеет значения? - А я в тебе не ошибся, - улыбнулся Иван. - Да ну вас к чёрту, - заявил Альфред, который тоже всё прекрасно понял. – Спелись за моей спиной и думаете, что всё это вам с рук сойдёт?! И не делайте вид, что хоть сколько-то за меня беспокоитесь. - А теперь, может, сядешь и мы поговорим нормально? – миролюбиво предложил Россия. - О чём мне с вами можно говорить? – Америка изображал высокомерие довольно удачно, но едва заметные горькие нотки в голосе заставляли сомневаться в его подлинности. - Ради Бога, сядь, наконец, - нахмурился Иван. – Ты же способен здраво рассуждать, Альфред, мы оба это знаем. Но ты позволяешь манипулировать собой кучке взбесившихся от жадности и маразма обезьян, от которых и не пахнет национальными интересами. Неужели тебе так удобнее – когда решают за тебя? - А то за тебя не решают, Раша! - Меня хотя бы не подставляют по-чёрному. Твои нынешние правители не вечны. А то, что они сделали с тобой, обернётся против тебя. Потому что на твою защиту не встанет никто. - Ну конечно! Уж я не сомневаюсь, что ты первый накинешь мне петлю на шею. Только это ещё скорее случится, если я хотя бы прислушаюсь к тебе. - Ты уже слушаешь, - улыбнулся Брагинский. - Послушайте, Альфред, ведь Иван прав, - вмешался Сноуден. – Вы сами знаете, что наше правительство подставляет вас. Так, как не подставляли ещё никого. И уже не первый десяток лет. Все эти военные провокации, «цветные революции», бомбёжки, прослушивания… Вы хоть понимаете, что нас ждёт, если ситуация выйдет из-под контроля хозяев?! Вас – и ваш народ! – обвинят во всех бедах, на вас повесят всех собак, и у каждого найдутся к нам претензии. Нет уже таких, не осталось, у кого бы не было к нам счёта. Вы это понимаете? Альфред не успел ответить – в кармане запел мобильный телефон. Разумеется, «Доброе утро, Америка». Не скрывая раздражения, Альфред выхватил телефон и ответил: - Да?! - Что «да»? – в голосе босса сквозило недовольство. – Ты сделал, что от тебя требовалось? Американец едва сумел проглотить большой комок чудовищных ругательств. - Нет. - Почему? - Невозможно. - Что значит «невозможно», Альфред? – начал закипать президент. - То, что подозрения падут на нас. И на вас – в первую очередь, - Иван и Эдвард могли поклясться, что в голосе Альфреда засквозило едва заметное торжество. – Вы отдали это распоряжение, не подумав о возможных последствиях. - Ты забываешься. - Вовсе нет. Просто трезво оцениваю ситуацию. И на вашем месте не порол бы горячку. Если Сноуден сейчас погибнет, пусть даже подавившись косточкой от вишни, пусть даже чай ему не в то горло попадёт, - кто угодно заподозрит ваше вмешательство. А уж если это будет пуля или нож… Нет, нет, мы должны сейчас наоборот – оберегать его, как зеницу ока! - Всё ясно. Вернёшься – поговорим, - ответило начальство голосом, не предвещающим ничего хорошего, и в ухо ударили частые гудки.