Истинные мотивы

- Скотина, придурок, засранец вонючий, дерьмо чёртово, мать твою перемать!.. – прорычал белый от бешенства Альфред, и уже было запустил ни в чём не повинным телефоном в стену, но Иван вовремя удержал его руку: - Тихо, не бузи. - Тебе-то хорошо… - пропыхтел Джонс, но телефон всё-таки пожалел и тяжело плюхнулся на стул. - Ага, лучше не бывает, - фыркнул Россия. – Не крушить всё подряд сейчас надо, а думать, что делать дальше. Твой патрон долго мириться с таким раскладом не станет, это и ежу понятно. - Раша, ты что, решил, что я с вами заодно? – скривился Америка, но его щёку дёрнуло в нервном тике – неожиданно, наверное, даже для него самого. Брагинский хитро улыбнулся. - Чего ты улыбаешься, мать твою?! – тут же взвился американец чуть ли не под самый потолок. Метнул взгляд на Сноудена, с момента окончания разговора Америки с президентом сидящего с поражённым видом, и рявкнул: - И ты тоже не смотри на меня так, я ничего не забыл и не забуду, понятно тебе?! - Понятно, - ответил Эдвард, но во взгляде просматривалась надежда. - Ни черта тебе не понятно! – прошипел Джонс. – Иуда несчастный… - Альфред, ты прекрасно знаешь, кто на самом деле Иуда, и это не Эдвард, - вмешался Иван, ставший снова очень серьёзным, даже жёстким. - Ага, давай, защищай своего любимчика дальше, - злился Джонс. – Я же понимаю, почему ты так прицепился к нему: не из симпатии, а исключительно чтобы мне нагадить, хотя бы таким способом! Только не на ту лошадь ты поставил, Россия! Что Сноуден? Сноуден – это всего лишь исполнитель, пешка, и никогда ему не стать реальным игроком, а реальная сила – это даже не мой президент! - Да это и дураку понятно. Реальная сила – это те, кто скупил твои долги. И то и дело твоим людям об этом напоминают. А твой прелестный президент рад стараться, потому как имеет с этого «свой маленький гешефт». Только ты немного ошибаешься: Эдвард всё же стал одним из игроков. - Да неужели? – Альфред изо всех сил старался выглядеть порядочной язвой. - А то не видишь. Он повёл себя совсем не так, как от него ожидал и твой президент, и его поводыри. Мало того, - хорошо, Эдвард не единственный в этом плане. Да только он сумел выйти из-под удара. - Ага, с твоей помощью. - Пусть даже так. - Сволочь! - Это ты сейчас про кого? – уточнил Россия. - Да про вас обоих. - Альфред, - вклинился Эдвард, - я собирался вредить не тебе, а тем, кто тебя подставляет. И, в конечном счёте, настраивает против тебя весь мир. Ты же сам это прекрасно понимаешь, только почему-то не хочешь себе признаться. - А ты вообще молчи, - отрезал Джонс, а по его лицу вдруг пробежала едва уловимая судорога. – Думаешь, тут до тебя хоть кому-то дело есть, и тебя приютили из сострадания? Да от тебя избавятся, как только ты перестанешь быть им нужен! Как только шумиха вокруг тебя уляжется – в два счёта или отравишься ненароком, или с балкона рухнешь прямо под поезд. - Ага, и тридцать три раза на ледоруб наткнётся по дороге. По себе судишь? – усмехнулся Россия. - Конечно, зато ты у нас святой! – Альфред уже заметно нервничал, изо всех сил старался этого не показывать, но получалось из рук вон плохо. – Да в жизни не поверю, что ты ему сочувствуешь. - Не веришь или не хочешь верить? – уточнил Сноуден. - А ты не болтай, чего не знаешь! – Америка метнул быстрый взгляд на Брагинского и снова сосредоточился на беглом агенте: - Просто усвой кое-что раз и навсегда: ты – американец, ты – часть меня, и Россия по определению не может испытывать к тебе ничего, кроме ненависти. Потому что он – мой враг и навсегда останется им. Просто ты сейчас – то орудие, из которого можно палить в меня! - Иван даже не пытался меня вербовать, - возразил Эдвард. - Ах, он уже «Иван»? – злорадно прищурился Америка, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на ревность. – Чем он тебе всё-таки запорошил мозги? Что пообещал? Какие расписал золотые горы? Раша, чем ты его перетянул на свою сторону? Долго своего добивался? Ивану стало противно: - Ты что, всех своих граждан считаешь орудиями, которые можно запросто перекупить, стоит только пряником послаще помахать перед носом? - Ты эти свои кэгэбэшные штучки брось! - Нет, так мы ничего не добьёмся. Сядь. - А ты мне не указывай, Раша! - Если бы ты не осознавал, что я прав, ты бы не сказал всего этого своему президенту. Не будешь же ты говорить, что изворачивался, потому что его гнева испугался? - Не пытайся меня подловить, Брагинский. - А тут и подлавливать не нужно, Альфред. Ты ведь ненавидишь его. - Я ещё кое-кого ненавижу, - пробурчал Америка, исподлобья глядя на Россию. Иван усмехнулся: - Уж об этом мы в любой момент побеседовать можем. Только сначала решим первоочередные проблемы. Он ведь приказал тебе убить Эдварда, так? Ты его приказ не выполнил, причём, вполне осознанно. И не сверкай глазами, я же знаю. Ты сам прекрасно понимаешь, что Эдвард, да и вообще такие люди, как он, - твой шанс выжить, может быть, последний. - Чушь собачья. - Ну-ну, - не поверил Россия. - Скажи, с чего бы это? – настаивал Америка. – Почему ты считаешь, что такие, как он, моё спасение? Сам я этого не чувствую. И почему ты озаботился этим вопросом? Ты же меня ненавидишь, Россия! Ненави-идишь! Да, обоснованно, это правда! Признаю! Я разрушил твою жизнь, лишил тебя влияния! И что – ты хочешь сказать, что не желаешь мне смерти? - Желал раньше. Лет десять назад. - А сейчас? - Уже перехотел. - Врёшь! – прошипел вмиг побледневший Джонс, будто потревоженная змея, и смотреть на него было страшно. – Врёшь! Ты должен меня ненавидеть, Раша! Обязан! Перестань вешать мне лапшу на уши – и ему заодно! – он кивнул на Сноудена. - Я не говорил, что не ненавижу тебя, - уточнил Брагинский. – Только смерти тебе желать должен не я. - А кто тогда? Папа римский? - А ты подумай хорошенько. - Югославия… точнее, Сербия… Бел… Белград… - подал голос внезапно догадавшийся Эдвард. - Замолчи, скотина! – гаркнул вмиг исказившийся от ярости Джонс, оригинально выражая Сноудену благодарность за уточнение. Тем более что сам и без него отлично догадался. Сербия, Вук Мишич, - до чёртиков напоминал ему Россию своим явным нежеланием безоговорочно покориться, да и внешнее сходство, несомненно, было, хотя и не бросалось в глаза. Только, в отличие от России, у него и возможностей постоять за себя было существенно меньше, а потому Альфред и сделал то, что сделал. И хорошо, что Брагинский не знает всего, - учитывая его отношения с Сербией, он бы послал к такой-то матери всю дипломатию, будь она трижды неладна, и обломал бы о дурную голову американца свою знаменитую стальную трубу, это уж как пить дать. То, что стало достоянием общественности из-за невозможности скрыть, - бомбёжки Белграда в 1999м, - лишь верхушка айсберга, и уже этого Брагинскому хватило через край, чтобы чётко обозначить своё отношение к Америке. А если он узнает ещё и про то, что Джонс вытворял с Мишичем – просто потому, что так и не смог добраться до самого Ивана…* Отогнав эти мысли, Альфред перевёл взгляд на Россию и с ужасом понял: знает. Всё знает. Ладони моментально вспотели, а спина заледенела. Неужели Мишич рассказал ему?.. Нет, бред: не сделал бы серб этого, и вовсе не из страха перед Джонсом, - слишком, чёрт подери, его заботит душевный покой России, чтобы ещё и добавлять ему поводов. Тогда откуда русский обо всём узнал? А, впрочем, неважно. - Вот именно, Сербия! – Альфред подошёл к Ивану почти вплотную и прошипел: - И не смей теперь говорить, что не желаешь мне сдохнуть в какой-нибудь грязной канаве со вспоротым брюхом. Иван оставался внешне абсолютно спокойным, хотя взгляд стал просто-таки стальным, а голос – холодным, как Арктика: - Этого должен тебе желать Вук, а не я. Его право. Причём, железное. - Вот именно. А ты? Да не смеши меня, Брагинский! Всем известно, как вы друг к другу привязаны… Знаю эти ваши лозунги! «На небе Бог, на земле Россия!» «Русские и сербы братья навек!» - Альфред неожиданно разразился страшным ядовитым смехом, который Сноуден почему-то сразу окрестил «смехом висельника». Ему подумалось в тот момент, что так смеётся тот, кому нечего терять, кто уже стоит на краю пропасти, а назад отступить не может, потому как отступать просто некуда, - единственная точка опоры – это шаткая колченогая табуретка, которую тоже вот-вот выбьют из-под ног одним решительным ударом, и шею сдавит беспощадная петля. А потому нужно хотя бы за мгновение до смерти отсмеяться всласть, пока не задушили. Смех американца и вправду неожиданно оборвался на полузвуке, словно от резкого и сильного удушья, - Альфред закашлялся, подавившись глотком воздуха. Потом хрипло заявил: - Чтоб вам всем пусто было!.. – лицо Америки на мгновение снова исказилось, словно от боли. – Раша, видишь, я признаю, что у вас обоих есть право меня ненавидеть. Что же ты… издеваешься надо мной хуже инквизитора? Если тебе всё теперь известно, - почему ты так уцепился за этого больного на голову идеалиста, чтобы вытянуть меня? Опять ваша чёртова славянская широта души? «Прощайте врагов своих» и прочая? Иван покачал головой: - Нет. Не мне прощать тебя за то, что ты сделал другим, и Сербии в частности. Я просто хочу, чтобы ты сначала освободился от своей одури, под которой всё это наворотил, а потом уже на трезвую голову смог осмыслить свои поступки и ответить за них. Может быть, что-то путное из этого и выйдет, как знать. - Гадина! – от души припечатал Джонс. - Согласен. Не меньшая гадина, чем ты. - Так вот, Раша, - в отличие от тебя и его, - Джонс кивнул на Сноудена, - мне это не нужно. Меня устраивает всё, как есть. - Учитывая, какими добрыми словами ты только что костерил своего команданте, верится с трудом. Американец неожиданно устало посмотрел на Брагинского, провёл ладонью по лбу, который почему-то оказался взмокшим, и тяжело сел на стул: - Россия, что ты хочешь от меня? Чтобы я убил не Сноудена, а своего президента, чтоб ему пусто было? - Как говорится в одном старом анекдоте, «твой план тоже неплох». Но нет. И это бы проблем не решило – на его месте будут двести, уж ваша демократическая партия об этом позаботится. Я хочу, чтобы ты хотя бы на минуту задумался, насколько твои цели отличаются – и всегда отличались, - от целей твоего правительства. - Знаешь, я бы тебе то же самое посоветовал, - закапал ядом Альфред. – Хотя о чём это я? Что ты, что твои правители – за редким исключением, - сплошь поклонники диктата. Ваши-то желания как раз полностью совпадают. - А твои, выходит, нет? – подловил Россия. - Вы мне оба надоели. Оба! – решительно заявил Америка. – Раша, вот что я тебе скажу. Можешь опекать Сноудена сколько угодно, хоть верёвкой к нему привяжись, только на мои цели это не повлияет. Я его мыслей не разделяю. И не смотрите так на меня, чтоб вас черти взяли! Я вас предупредил! – Альфред вскочил со стула, как-то слишком поспешно отвернулся, сделал резкий шаг в сторону двери и исчез – словно едва уловимая серая дымка промелькнула перед глазами. А Эдварда вдруг резко скрутила острая боль в желудке – на этот раз такая сильная, что он невольно согнулся пополам. Иван ушёл от Сноудена лишь под утро, когда тот, отойдя от приступа, наконец, заснул. Длился приступ недолго – всего полчаса, но за это время Эдвард измучился так, что сил не оказалось даже встать и принять душ – хотя всё тело покрывал липкий ледяной пот, даже рубашка промокла насквозь. - Давно это с тобой? – поинтересовался Иван, когда утихли болезненные спазмы и подопечного перестал колотить озноб. - Два года. - При тебе не было аптечки – ты ничего не принимаешь, - задумался Россия. И тут же спросил напрямую: - Сам себя наказываешь таким образом? Понимаешь ведь, что это не выход? Сноуден понимал. Да, он загнал себя чуть ли не в гроб чувством вины за то, к чему был причастен несколько лет. Однако не только чувство вины заставляло его терпеть такое и не глушить приступы лекарствами. Этой болью он словно напоминал себе, что он всё-таки живой, чувствующий, а не просто винтик в механизме. Это каждый раз позволяло Эдварду помнить, почему он вообще начал бороться, а не сидел, как фикус в кадке, пустив всё на самотёк, утешая себя тем, что ничего не зависит от него, постепенно черствея и внутренне умирая. Эта боль, возникшая когда-то как сопротивление жестокости и цинизму системы, которой он служил, - грубо говоря, вправляла ему мозги и очищала от всякой шелухи, мешающей разглядеть истинные мотивы поступков. Возможно, ему и следовало перевести свои порывы в другое русло, но такие радикальные меры – самые действенные, а в большой борьбе, в которую он ввязался, Эдвард не желал и не мог себе позволить работать вполсилы. И была ещё причина. - Как вы думаете, Иван… Америка и вправду меня ненавидит? ________________________ * Тут следует сослаться на наработки Gast28 о Сербии, которые произвели на автора неизгладимое впечатление, - что называется, пробрало до костей.