Осторожно, дети!

      — Ты голодный? — осторожно спросил он, боясь разрушить тишину — нельзя угадать, на какое настроение нарвешься, а если учесть выплески агрессии двухминутной давности, то данная фраза была самым большим риском за прошедший день.       — Нет, Фред, не голодный, — тихо ответил мужчина, наблюдая за разгорающимся огнем.       Как будто ничего не было. Совершенно ничего.       — После такого длинного дня ты просто обязан поесть, — настаивал на своем парень, порываясь уже отправиться на кухню, но взгляд Ачилла дал явно понять, что мужчина не будет терпеть возражений и споров. — Даже чай не будешь? — Тяжело вздохнув, Фредерик сел в ближайшее кресло. — Как знаешь.       — Сегодня ты явно перегнул палку, — вновь заговорил он через какое-то время и аккуратно прикоснулся холодными пальцами к саднящей скуле. Ачилл снова отвернулся к камину, не находя в себе ни желания, ни сил объясняться. Гадкое ощущение на душе, гадкие ощущения снаружи. — Что сегодня случилось?       — Мы уже сотни раз говорили на эту тему, не вынуждай меня и не зли меня, — с предупреждением отозвался полковник, вглядываясь куда-то дальше, чем в огонь. Единственное, чего он сейчас хотел, это лечь спать, но ночь предстояла быть долгой и довольно-таки увлекательной.       Представляя, что он сделает с этим ублюдком-предателем, Ачилл состроил на лице нечто жуткое. Со стороны и совсем отдаленно это напоминало улыбку, но улыбка — это всегда нечто светлое и прекрасное, нечто, неразрывно связанное со счастьем или радостью. Гримасу Ачилла никак нельзя было назвать улыбкой за те образы пыток, унижений и их сладостное предвкушение, которые вызвали ее.       — Ачилл?       Мужчина вздохнул.       — Ты же не хуже меня знаешь, как меня выводит из себя то, чем ты занимаешься, — подогретый своим собственным ожесточением, горячо заговорил мужчина. Возле камина начало становиться жарко, и Ачилл сел во второе кресло. Он, положив локти на подлокотник, скрестил пальцы перед лицом и пристально посмотрел на Фредерика поверх рук. Страх парня уже унялся, да и вся эта неожиданная вечерняя заварушка практически стерлась из памяти, как малоинтересный сон, поэтому он легко мог ответить холодным, беспристрастным взглядом.       — Меня выводит из себя, как ты выполняешь свое задание, меня выбивает из равновесия то, как ты к себе относишься и что позволяешь с собой делать. То, как низко ты готов пасть. То, что у тебя совсем не остается гордости. — Он говорил ровно, расставляя паузы в нужных местах, как если бы просто констатировал вовсе не задевающие его факты. Его гневный запал превратился в конструктивную ненависть. — Почему, когда я прихожу, ты стоишь на коленях в ногах какого-то мужика, а на губах твоих — сперма? Если бы мы не появились, ты бы и дальше зашел? Почему я должен в такие моменты оставаться спокойным и мириться с таким положением вещей? А потом ты просишь для него смягчения, пощады, легкой смерти…       Он немного помолчал, но в его молчании не было облегчения — Фредерик понимал, что еще не все.       — Когда включился генератор и передо мной развернулась вся картина, я без колебаний решил, что сегодня этот предатель будет умирать в страшнейших муках и агонии.       Затих еле уловимый до этого гудящий звук и верхний свет выключился, оставляя пляшущее пламя освещать темноту. Тени по-иному легли на лицо Ачилла и, казалось, его черты стали немного мягче, хотя глаза все так же смотрели недобро.       — Я готов сделать все, чтобы выполнить возложенное на меня задание. Было уже десять часов; вы задерживались, а он уходил. — Фредерик говорил в тон спокойно и уверенно, но ком застревал в горле и тело уже пронимала дрожь. — Ты прекрасно знаешь, что физически я не способен никого остановить. Я делаю то, что умею.       — Ты, наивное дитя, осознаешь, что это именно ты тот самый человек, который своими действиями обрекает людей на невыносимые страдания? Позволяя им вытворять с собой все эти мерзкие вещи, ты навлекаешь на них самую большую немилость — не партии, мою. Ты же прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. — Он немного помолчал, с каким-то ненормальным наслаждением наблюдая за изменениями лица Фредерика, а потом задал убийственный вопрос. — И ты все еще думаешь, что это я поистине жесток и ужасен?       Фредерик было раскрыл рот, но ничего так и не смог сказать, понимая, что просто физически этого не сможет. Он мог спокойно смотреть на все те ужасы, через которые проходят предатели и пленники, на кровь, на истязания, даже на невыносимые муки смерти, но он не мог думать о том, что делает с изменниками Ачилл, без того, чтобы его не начинало выворачивать наружу.       Почему? Потому что Ачилл был из тех людей, которые никогда не останавливаются и никогда и ни к кому не испытывают жалости.       Фредерик обхватил себя руками и уткнулся носом в колени, пытаясь избавиться от навязчивых образов. Страшные, бессердечные люди, узурпаторы и ироды — вот, как подобных Ачиллу называют…       Мужчина говорил, и уже было невыносимо. Как природа допускает появление таких людей? Кто их делает такими и как они сами себя не уничтожают и выживают? В голове Фредерика не укладывалось, зачем такие выродки вообще рождаются и зачем живут…       Он ничего уже не понимал.       — Ты сам настоял на переводе… — еле слышно ответил Фредерик, немного успокоившись и взяв себя в руки. Он пытался сопротивляться мраку, который распускал вокруг себя мужчина и куда затаскивал с каждым днем все сильнее. Он всеми силами старался сохранить в себе человечность и сострадание, старался не ожесточать сердце, честно и усердно старался. Носи он в груди камень, все стало бы куда проще. — И это ты меня всему научил.       — Ты прекрасно сам понимаешь, почему, так к чему этот разговор? И ты справляешь с тем, что на тебя возложено. Моя единственная просьба — прекрати использовать эти мерзкие способы.       — Это приказ?       — Это приказ, капитан. Прими его серьезно, иначе в следующий раз, повторись такое, ты так просто не отделаешься — я опять возьму тебя с собой. Ты понял?       Сглотнув, парень кивнул. Еще ни разу Ачилл не упоминал тот случай, и Фредерик не из тех людей, которым нужно говорить дважды. Он сделает все, что угодно, лишь бы его никуда больше не брали и ничего больше не показывали.       — Хорошо. — Впервые за сегодняшний вечер голос Ачилла окрасился в более или менее положительные тона. Он посмотрел на часы. — Мне пора возвращаться.       Ничего больше не говоря и не давая времени что-либо сказать Фредерику, мужчина встал и направился в сторону выхода. Парню ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, только по шагам определяя расстояние между ними и стараясь не врезаться — весь дом снова освещал лишь слабый свет от камина.       — Ты сегодня вернешься? — с надеждой в голосе спросил Фредерик, когда они уже дошли до двери.       — Нет, сегодняшняя ночь, благодаря тебе, будет долгой. — С кровожадной интонацией усмехнулся Ачилл, и парня передернуло от этого. Хорошо, что в темноте ничего не было видно — совершенно не хотелось смотреть в лицо, которое соответствовало бы тону мужчины. — Не забудь завтра отчет принести, к восьми. К тому времени, думаю, я закончу.       Зашуршал подол тяжелого пальто, Ачилл развернулся и, заключая голову Фредерика в теплых больших руках, прижался губам ко лбу парня. Фредерик закрыл глаза, всеми силами пытаясь прочувствовать каждое мгновение. Ему хотелось забыть весь сегодняшний вечер и представить, что Ачилл пришел только потому, что хотел прийти, а не потому, что надо было забирать очередного угодившего в ловушку предателя…       У него никого не было, кроме Ачилла, кроме этого жестокого животного в форме.       — Мне пора возвращаться, — еле различимо повторил мужчина, делая шаг назад, но Фредерик держал его за руки. Не крепко, но достаточно сильно, чтобы остановить.       Как он мог уходить и опять оставлять его?       — В следующий раз, прошу, будь хотя бы немного помягче со мной. — В его тихом голосе была слышна мольба, и, будь он чуть громче, можно было бы различить и надрыв. Фредерик шумно вдохнул, набирая побольше воздуха. Как бы тяжело не было, нужно это сказать. — Между твоими визитами и так проходит слишком много времени… Ты ни к кому из свои подчиненных не относишься так, как относишься ко мне…       Но он опять не смог договорить, так как голос окончательно ослаб, пытаясь подавить ту боль, что все сильнее разрасталась в груди.       — Фред, прекрати. — Вздохнул Ачилл, и его голос сделался мягким и успокаивающим. — Ты слишком много читаешь и слишком глубоко погрязаешь не в своей реальности. — Мужчина выдержал паузу, чтобы Фредерик переварил его слова и они возымели над ним действие. — Наш мир жесток и с этим приходится мириться, к этому приходится приспосабливаться. С этой жестокостью надо научиться жить. Вернись из сказки и прими это, иначе ты погубишь себя.       — И это я себя гублю? — горько усмехнулся парень, не веря своим ушам. —Я? — Он, единственный среди них двоих, кто пытается спасти душу, и, как оказывается, губит себя! Немыслимо!       — Фред…       — Пожалуйста, я не так много прошу…       — Ты знаешь, я не могу. И не буду. — Холодно отрезал мужчина. — Такова твоя роль и такова моя роль. Я делаю то, что должен делать, и ты играй свою часть нашего спектакля хорошо. В противном случае ни тебя, ни нас, ни всего это не будет. Так надо. И ты должен уже понимать, ты больше не маленький мальчик. — Он вздохнул. — Мы много раз об этом говорили, очень много раз…       Ачилл выскользнул из рук парня и вышел, лишь на мгновение впустив в дом уличный свет и воздух.       Опять ушел.       Уже много лет он — единственный близкий человек. У Фредерика не было ни родственников, ни друзей, ни коллег. У него был только Ачилл, которого Фредерик всегда ждал, как верный пес, и который всегда грубо врывался и быстро уходил, делая каждый раз невероятно больно. Как будто специально пытался растоптать еще больше. Плевать было на скулу или на стекло в ладонях — по-настоящему ужасно больно было только внутри.       Его слова.       Тон.       Взгляд.       Отмахнувшись от мрачных мыслей, Фредерик завязал волосы в хвост выуженной из кармана резинкой и направился обратно в зал убирать стекло с пола и затирать кофе с молоком на ковре. Домашние дела могли занимать и полдня, потому что только они помогали, отвлекали, они были спасением и утешением. Ненадолго они вытесняли даже боль.       Еще предстояло написать отчет обо всей этой мерзкой операции, что займет уж точно еще несколько часов, настолько он разбирался в этом деле и любил его. Мерзкий и лицемерный отчет, Ачиллу он должен понравиться.       «Не забыть бы поставить будильник на шесть. Или лучше сразу на пять?» — думал Фредерик. Да, определенно лучше, ибо понадобиться время подготовиться к не самому приятному визиту в Министерство Любви и его подвальные этажи…       Лишь сделав все это, он примет лошадиную дозу успокоительного и снотворного, позволит себе увалиться на кровать и даст волю чувствам и мыслям.       Фредерик умел ставить эмоции на паузу и контролировать их, выпуская лишь тогда, когда это было можно и удобно.       Пятнадцать долгих лет все же учат чему-то.