Осторожно, дети!

      — Он такой чудесный, ты только посмотри! — воскликнула девушка, смотря на увесистый сверток. Темные глаза-бусины пристально наблюдали за ней в ответ. Мальчик еще не умел улыбаться, и его взгляд казался несвойственно тяжелым для младенца. — Сэм, я думаю, он непременно вырастет и станет таким, как ты!       Мужчина в форме что-то буркнул в ответ, но она его не слушала.       “Так странно,” — думала она, — “прошло всего каких-то несколько минут, а я без ума от этой крохи.”       Когда она уже отчаялась и все, думалось, кончено, мальчик стал для нее настоящим спасением.       — Кто тут у нас вырастет и станет большим и сильным? — смеялась она.       Он, конечно же, еще не понимал ее слов, но чувствовал исходящую от этой девушки любовь, как это умеют чувствовать только дети.       Да, пожалуй. Именно любовь.

***

      Стояло ленивое полуденное марево, и тишину нарушал лишь монотонный гул цикад. В высоком голубом небе не было ни облачка, и солнце светило будто вот-вот лопнет от собственного жара внутри. Слева и справа застыли во времени желтые поля, даже легкий ветерок их не шевелил. Птицы не пели. Они боялись потревожить мир вокруг, который, казалось, погрузился в блаженный сон.       В прохладной тени разделительной лесной полосы дремала собака, подмяв под себя васильки. Дремала в пол-глаза, изредка подергивала ушами и вслушивалась в непонятные человеческие слова.       — Спустишься к нам в море и проживешь свои триста лет, прежде чем превратишься в соленую пену морскую. — Рассказывала женщина мелодичным голосом, а на ее лице переливался солнечный свет вперемежку с тенью. — Но спеши. Или он, или ты — один из вас должен погибнуть до восхода солнца...       Мальчик мыслями был совсем не здесь. Но его не волновали ни загадочные морские существа, ни смертоносное солнце, ни даже острый кинжал.       Тревожное чувство не отпускало его.       Он шумно вдохнул, набирая побольше воздуха.

***

      Под глазом красовался здоровенный фингал, а на руках были царапины, полученные при падении в кусты шиповника. Запыханный, еле сдерживая слезы, он стоял перед дверью.       Внутри все было как в любой другой квартире в этом доме. Фанерные кривые шкафы, от которых отклеивалась пленка цвета дерева, немногочисленная и грубо сколоченная жесткая мебель и вечный серый цвет, отражавшийся от когда-то белых стен.       Впрочем, вовсе не поэтому он боялся зайти.       Только она глянула на него уставшими синими глазами, мальчик понял, что ему не сдобровать. Ей не обязательно было что-то говорить, чтобы он ее понял. Ее взгляд остановился то ли на его синяке, то ли на влажных глазах. “И когда же ты вырастешь и станешь мужчиной?” — читалось в этом взгляде.       Драться можно, когда вырастешь? Или драться нужно, чтобы вырасти?       Ей никогда ничего не нравилось.       Никогда и ничего, кроме тех моментов, когда он был послушным, непритязательными или, если уж совсем честно, незаметным.       Поэтому мальчик знал, что делать, когда из соседней комнаты донесся плач.

***

      — Джон… Дурак Джон с соседней улицы сказал, что это из-за меня ты не можешь ходить, — наконец выпалил он, стараясь смотреть куда-то в сторону.       Женщина подняла взгляд. Она закрыла потрепанного вида книгу и отложила ее в сторону.       — Я думаю, он что-то перепутал, — ласково отозвалась она и мягко улыбнулась. — Ты тут вовсе не при чем.       Мальчик потянулся к заднему карману и достал маленькую книжечку, в которую была аккуратно вложена старая черно-белая фотография. Фотография была нечеткой, но при этом ценнее для него любых сокровищ: она успела запечатлеть двух самых счастливых в мире людей, кружащихся в танце.       — Люди заболевают сами по себе, солнце. И никто не в силах на это повлиять или изменить.       — Джон сказал, — не унимался мальчишка, усиленно вглядываясь в фотокарточку, — что его мама ему сказала, что из-за меня ушел папа.       — Ох, — вздохнула она, предвидя не самый простой разговор с соседкой. — Иди ко мне.

***

      — Смотри, какая красота, мама! — просиял мальчик, протягивая открытку, сделанную собственными руками. Просиял, но в глаза у него уже не было той наивности, что присуща всем детям его возраста. Нужно быть хорошим и делать то, что тебе говорят. И уметь вовремя уйти. И тогда она скажет, что любит меня.       Дети порой вынуждены становиться завидными стратегами в той войне за любовь, которую развязывают родители.       — Ну же, только взгляни!       Она прикрыла глаза, справляясь с раздражением и приступом жуткой мигрени.       — И почему ты не можешь быть спокойным как Крис?       Ребенку трудно понять, почему его не любит мать. В детских головах просто-напросто не могут рождаться такие мысли. А если даже так случается, то причина всегда не в ней. А раз она его любит — непременно любит! — то причина не нем тоже.

***

      Мальчик ловко, как будто только того и ждал, переполз на другой край пледа и положил голову на колени матери. Она провела рукой по его волосам, и от этого прикосновения все вокруг перестало что-либо значить.       Так хотелось, чтобы этот момент не заканчивался никогда.       — Ты — моя самая большая радость, знай это. — Тихо говорила она. — Ты вырастешь прекрасным человеком, и я всегда буду любить тебя.       Никто из них двоих не мог сказать точно, когда именно, но через какое-то время вдалеке послышался приглушенный гул, который с каждой минутой нарастал, приближаясь.

***

      В кастрюле уже несколько минут клокотала вода, но только звук запрыгавшей крышки оторвал женщину от телекрана, что торжественно вещал о немыслимых объемах собранного в этом году урожая. Она подошла к плите, чтобы убавить огонь, и услышала приглушенный плач.       Дверь в детскую была закрыта.       — Что ты здесь делаешь? — похолодев, спросила она, увидев старшего сына у кроватки. Мальчик вздрогнул, словно сбрасывая с себя неприятные мысли. Он и сам не знал, почему стоял и так пристально смотрел на брата, до белых костяшек вцепившись в деревянную решетку.       Он и сам не знал, однако постоянно задавался только одним вопросом: чем он лучше меня?

***

      — Самолеты? — как-то даже нехотя спросил мальчик.       — Самолеты.       — А куда они летят?       — Из столицы, наверное.       — Почему мы не живем в столице?       Она внимательно посмотрела на сына, подбирая слова.       — Потому что нам больше нравится жить здесь, разве нет? — Отвечала женщина. — Нам не жить в их мире, их мир не для нас.       — Они плохие?       — Я не знаю, солнце. — Соврала она и сразу же взглядом стала искать спасение. — О, смотри! Кейт идет!       Мальчик ничего не стал больше спрашивать, вглядываясь в темную точку в отдалении. Фигура скоро приблизилась и в ней и правда стали различаться черты сиделки Кейти. Перед собой по пыльной дороге она толкала уродливой конструкции каталку.       — Побегай, пока не ушли.       Мальчик без особо энтузиазма встал и, пиная кривую ветку, отошел. Спустись вниз и вот оно — бесконечное море, в которое можно уйти с головой и никто тебя уже в нем не отыщет.       Что-то манило его туда.

***

      — Ты чудовище! — крикнула она, оттаскивая мальчика от кроватки. — Ты чудовище и навсегда им останешься!       Раз ты его больше любишь, мама, он нам не нужен, правильно?       Прижимая плачущего малыша к себе, она плакала сама, не в силах справиться с испугом. Испугом, который вселял в нее ребенок.

***

      Он посмотрел на мать. Почему было так сложно разглядеть ее лицо? Он видел ее нос, губы, глаза, но только он пытался запомнить ее черты, все разом ускользало… Она что-то говорила ему. Почему не слышно?

***

      — Исчезни!       Он хотел подойти и сказать, что все в порядке. Хотел, чтобы она не грустила и не плакала. Ведь это он, ее хороший сын. Хороший сын, который добросовестно учился, чтобы она могла гордиться им. Ее хороший сын, который взял на себя все домашние дела, чтобы она уставала меньше. Ее примерный сын, который был готов на все, чтобы добиться ее похвалы.       Но ее взгляд остановил его.       — Исчезни!

***

      Шаг и он уже несся вниз. Солнце палило кожу, горячий воздух не давал нормально дышать. Собственный вес стремительно тянул его вперед.       Первые стебли больно хлестнули по рукам, но он не остановился. Не остановился он и когда первый раз споткнулся. И зря. Пытаясь разобраться в ногах, он все же больно плюхнулся.       Ладони неприятно саднило.

***

      — Я ненавижу тебя! И ненавижу тот день, когда взяла тебя!       Это все из-за него.

***

      Откуда-то возникла странная злоба и — о, бедный булыжник! Он замахнулся и со всей силы бросил камень в волны ржи. И они покраснели, как будто в том месте, где камень упал, из моря выступили капли крови.       Мальчик обернулся.

***

      Неужели никто в целом мире не полюбит его, раз даже она не смогла?       Казалось, ее проклятье вечно.       Это все из-за него.

***

      Все так же стояло ленивое полуденное марево и не умолкал монотонный треск цикад. Вокруг замерли желтые поля, а посреди них - он, и даже легкий ветерок их не шевелил. Но оттуда, где в тенистой лесной полосе дремала старая собака и были его мать с сиделкой, растекалась чернильная тьма. В густом смоляном небе висело вымазанное солнце, грозя свалиться вниз.       Мрак пятном растекался по золоту.       А потом…       А потом с неожиданным и неестественным звоном темнота накрыла и его.