Кривое зеркало

      Несмотря на дикую усталость, Патрику даже приснился какой-то сон. Это был невнятный ночной кошмар, ворох воспоминаний вперемешку с получившими облик страхами, надеждами, мечтами, не связанных между собой, но несущих какую-то общую мысль. Этот сон был как будто кем-то заботливо вложен в его сознание. И он даже догадывался, кем.       Он стоял перед зеркалом, рассматривая свое отражение. Вокруг не было ничего, кроме плотной пелены мрака. Патрик всматривался в собственное лицо, отраженное в зеркале, будто видел его в первый раз. Глаза, нос, рот, общие черты лица... Он подмечал детали, на которые не обращал внимания ранее. Затем отражение поплыло; зеркальная гладь плавилась, искажая его лицо. Патрик отшатнулся от зеркала. По поплывшей поверхности пошли трещины, и через несколько секунд зеркало разлетелось на мелкие осколки.       Патрик закрыл лицо руками, защищаясь от острых краев осколков. Они оцарапали ему ладони, один полоснул по брови, и теплая струйка крови потекла у него между пальцев. Множество из них попали ему в грудь и живот, всего лишь скользнули по телу, но оставляли за собой кровоточащие порезы, разрезая одежду.       Он упал на колени, все еще закрывая голову руками и одновременно стараясь защитить живот от острых, как маленькие кинжалы, осколков. какую-то секунду он замер в такой позе, и только затем понял, что пронесло, и поднял голову.       Лучше бы он этого не делал. За разбитым зеркалом была уже знакомая, пульсирующая и засасывающая в себя тьма. Он попробовал отползти от зеркала, но призрачная, сотканная из бесплотной тьмы, рука вынырнула из этой бездны и, схватив его за щиколотку, потащила за собой. Патрик попробовал уцепиться за раму зеркала, но только оцарапал ладони.       Он понял, что произойдет, за несколько секунд до случившегося. Тьма окутала его, выдавливала из его легких воздух, он пытался вдохнуть, но вокруг не было воздуха. Патрик задержал остатки дыхания, зная, что надо продержаться всего чуть-чуть, и тьма исчезнет.       Так и случилось. Мрак развеялся жалкими лохмотьями, и Патрик со всей дури упал на ступеньки, разбив колени в кровь.       Знакомая лестница, знакомый подъезд. Вокруг темно, но это обыкновенный полумрак из-за плохого освещения – снова хулиганы побили лампочки. Он поднялся на ноги, опираясь на перила. Сделал несколько шагов наверх, потерял равновесие и проехал ладонью по белой стене, оставляя кровавый след. Снова упал на колени и скривился от боли. Черт.       Он знал, что будет дальше, хотел этого избежать, но не мог. Будто какая-то сила толкала его вперед, не позволяя свернуть. Вот нужная дверь. Незаперта, только прикрыта. Он открыл громко скрипнувшую дверь и остановился на пороге, наблюдая за тем, что уже однажды видел.       Саймон медленно опустил пистолет и развернулся. На его изначально абсолютно безразличном ко всему лице отразился страх. В темных как от природы, так и внутреннего душевного состояния глазах билась паника. Так уже было.       Патрик развернулся и пошел в другую сторону, в сложившийся из обломков реальности коридор. Так уже было. Сейчас Саймон поедет за ним. Так уже было. И нет возможности что-либо изменить, даже если это просто сон.       Или есть?       Патрик остановился и посмотрел вниз, в мертвую тьму. Если это просто сон, то наверняка можно и попробовать... Перешагнув через чувство самосохранения, он шагнул в пустоту.       Падал он недолго. Холодна вода хлестнула по нему жестко, и он едва сумел скоординировать движения и всплыть, чтобы не задохнуться. Течение куда-то его понесло, и он едва держался на поверхности. Затем он почувствовал, что его тянет вниз, он захлебнулся, попытался рывком оказаться на поверхности, но что-то тянуло его на глубину.       Сон резко переменился. Теперь он сидел на парковой лавочке, где, в сущности, не так давно, хотя казалось, что прошла целая вечность, пытался с помощью школьной тетрадки изменить мир. Точнее, судьбу всего нескольких конкретных людей, но не суть. Рядом с ним сидела какая-то девушка. Он не мог точно сказать, как она выглядит, во что одета и тому подобное, но был уверен, что она очень красива. Она улыбнулась ему – приветливо, дружелюбно, без капли страха. Он не удержался от улыбки в ответ.       – Ты красивая... – сказал он, все еще пытаясь сфокусироваться на ее лице, которое было будто окружено свечением майского солнца.       – Знаю, – она улыбнулась еще шире, всем туловищем разворачиваясь к нему.       – Жаль, что ты только сон... – вздохнул он.       – Я не только сон. Я есть и в реальности, – она задорно хихикнула, легким движением руки поправив волосы. Патрик, повинуясь внезапному порыву, поймал ее хрупкую кисть и поцеловал. В этот момент все уплыло, растворилось, и он снова падал куда-то вниз, чувствуя, что дальше будет все хуже и хуже.       Говорят, что когда понимаешь, что это – сон, то не страшно. Это ложь. Даже если ты прекрасно осознаешь нереальность происходящего вокруг, то все равно сердце пронзает холод ужаса.       Если одиночество и никому не нужность можно как-то изобразить, то место, в котором он оказался, было просто идеалом для кисти какого-нибудь художника. Небольшая комната без окон и дверей. Белые поштукатуренные стены, тускло мерцающая, свисающая с потолка лампочка накаливания. Черный деревянный стул посреди комнаты, на котором сидел Патрик. И тишина.       Она давила в уши, звенела, отражалась от стен и, как какой-нибудь высокочастотный звук, снова ударяла по ушам. Патрик зажал их, но это не спасало. Он попытался заговорить, но из горла не вырвалось ни единого звука. Он несколько раз попробовал что-либо сказать, но не мог произнести ни звука. В результате он вскочил, схватил стул и со всех сил долбанул им по стене. Но стул разлетелся на щепки без единого звука.       У него сдали нервы. Он упал на колени, схватился за голову и закричал, пытаясь хоть как-то уничтожить тишину. Но крика не последовало.       В следующую секунду Патрик, весь дрожа и вытирая со лба холодный пот, разглядывал едва различимое в темноте лицо Мэнсона. Певец с плаката смотрел на него немного надменно, хитро ухмыляясь, будто задумал какую-то пакость.       "Поэтому он мне никогда и не нравился" – подумал Патрик, постепенно приходя в себя и унимая дрожь в руках.

***

      – Эмм... – Тереза смотрела на темный силуэт, скромно стоящий в углу комнаты, – Люси, а это точно твоя комната?       – Да, – кивнула девочка.       – Ты... слушаешь Бибера? – спросила девушка, не отрывая глаз от плаката упомянутой знаменитости.       – Да! – радостно заявила Люси, хлопая в ладоши, – Он такой классный! Он так отлично поет!       Насчет Бибера у Терезы было свое личное мнение, которым она не собиралась делиться с Люси, чтобы не нарываться. Она слишком хорошо знала, на что способны разъяренные призраки.       "Призрак двенадцатилетней девочки фанатеет от Бибера... – немного отстранено подумала она, – Представляю его реакцию, если бы он узнал об этом!" – при этих мыслях она едва удержалась, чтобы не растянуть губы в ведьминой улыбке.

***

      Нож понимал, что наступил конец.       Труп поехавшего парня обернули полиэтиленом и увезли куда-то закапывать.       У урки не осталось никаких сомнений, что Козырь – не единственная сверхъестественная хрень, с которой он столкнулся. Была еще одна – та, которая подожгла дом. Некая баба с какими-то непонятными глазами – то ли светящимися, то ли просто очень выразительными. Лучше бы это был Патрик – по крайней мере, враг один, а не два. Где гарантия, что не появится третий? Хотя нет, это уже паранойя, третьему-то откуда взяться?       "Баба, предположим, знакомая Козыря, – рассуждал Нож, – Он как-то с ней связался. После пожара остались одни почерневшие скелеты. Женского скелета среди них нет. Можно, конечно, предположить, что сбежала только баба, но как-то это нелогично выходит – чего она инвалида не забрала? Нет, я уверен, спаслись оба. Значит, эта поджигательница – сообщница Козыря"       Все вставало на свои месте. Остался только один вопрос – как Козырь связался с сообщницей. Значит, надо допросить Пса.       В замороженной стройке на окраине города они подъехали минут через сорок. По дороге Нож задремал, и поэтому поездка показалась ему поразительно короткой.       – Что? На месте? – переспросил он, не до конца проснувшись.       – Вы задремали, босс, – пискнул Орел.       – Тогда ладно.       Пса, как особо провинившегося, по понятиям нужно было завалить, но Нож, понимая, что Патрик – совсем не обычный человек, проявил невиданное для уголовного мира милосердие, отправив Пса отмораживать почки и прочее в сыром, холодном и темном подвале, который еще успели построить, прежде чем у застройщика кончились деньги. Дав на лапу нужным людям в присутствии Козыря, Нож добился того, что стройку заморозили и никто достраивать ее не будет. Благо, это была на окраине, в преступном районе, где мало вообще кто заботился о таких вещах и не пойдет выяснять причину прекращения строительства.       Нож не знал, что здесь строили раньше, да это и не было важным. Важным было то, что под первым этажом здания было несколько небольших комнат, сырых из-за жопорукости строителей и инженеров, холодных из-за отсутствия какого-либо отопления и темных по понятным причинам. Они служили своеобразной тюрьмой и камерой пыток одновременно, куда преступники помещали других преступников, которые поступили не по понятиям. Несмотря на то, что это тоже было не по понятиям. Но слово Ножа, подкрепленное присутствием молчаливого и мрачного Козыря, как оказалось, стоит больше понятий.       Пост пропустил Ножа и Орла без вопросов. Главный из дежурных выдал ему теплую куртку, специально хранившуюся для подобных случаев, и проводил до камеры, где содержался Пес.       Пес сидел в дальнем углу комнаты, закутавшись едва сухой кусок одеяла. Выглядел он жалко и побито.       "Как и положено собаке" – отметил про себя Нож, входя в комнату и зябко поеживаясь от холода. Температура была не намного выше нуля. Пес моментально поднял голову и посмотрел на вошедших тусклым взглядом. Однако, увидев своего босса, он с горящими глазами упал перед ним на колени.       – Ну стой, – едко бросил Нож, смотря на подчиненного с презрением, – Правильное тебе погоняло дали – собака ты по нутру. Яйца себе еще не отморозил?       Пес снес издевку молча, даже не дернувшись.       – Босс, – забормотал он, – Что ж я мог против него сделать? Он же не человек, вы сами это знаете!       – Мне плевать на твои оправдания, – перебил его Нож, – Но если ты расскажешь все подробности побега Козыря, и что-то из этого окажется для меня полезным, то я прикажу тебя освободить. Но тебе следует поторопиться.       Пес занервничал, начал теребить край одеяла побелевшими пальцами.       – Ну я за ним наблюдал, почти не отходил. Чтоб успокоится и не спать, кофе несколько чашек выжрал, потом несколько раз в отходил отлить. А так не отлучался. А Козырь и не делал ничего. Сидел на подоконнике, как какая-нибудь депрессанутая баба, и смотрел в потолок. Даже не в окно, в потолок. На меня внимания не обращает, только иногда зырнет так, что усраться можно.       Но перед самым его побегом кое-что случилось, – нахмурился Пес, вспоминая детали, – Я на кухне снова себе кофе делал, слышу – он по телефону с кем-то разговаривает. Я бегом к нему в комнату, а он с подоконника ноги свесил и сжимает в руке телефон. Глаза горят, хотя в остальном спокоен.       Сказал, что у него телефон разрядился, трубу мне протягивает, мол, поставь на зарядку. Я зассал спросить, с кем он базарил, взял телефон. Ставлю телефон на зарядку, стою к Козырю боком, краем глаза слежу. Он сидит, не двигается. И зырит. Вот этот взгляд я никогда не забуду. На меня так огромный лев в зоопарке смотрел, когда я ребенком был. Будто примеряется, с какого боку начать есть.       Я не сразу и телефон-то подключил, руки тряслись. Это вам не шутки, с этим демоном в одной хате сидеть, даже если он пообещал подчиняться! Смотрю – телефон почти полностью заряжен. Я спрашиваю, мол, что за нах, а тут он ко мне сзади подскакивает и со всей дури в висок кулаком заехал! Ну я и вырубился, меня уже кореши растолкали.       Пес замолчал, сжавшись в еще более жалкий комок. Нож вздохнул, обдумывая историю. В принципе, почти тоже самое он рассказал ему перед тем, как его сюда посадили. Только момента с "севшей" трубкой не было. Да и сама трубка Козыря, нахрен разбитая, валялась на хате. А в рассказе ничего об этом не было.       – Ой пи...шь ты, – покачал головой Нож, – Аж мне стыдно стало.       – Я все по чесноку! – взвыл Пес; его глаза забегали, – Не п...ю, вот даже рана есть! – он ткнул пальцем себе в лицо, указывая на затянувшуюся коркой рану и несколько тоненьких потеков от нее.       – Пи...шь, – уверенно повторил Нож. В психологии он был абсолютным чайником, но с давних времен усвоил одно правило – человек, уличенный во лжи, своей мимикой, голосом и поведением сообщает, действительно он врет или нет. И Пес сейчас лгал, – Твои бэньки тебя выдают, пи...бол. Скажи, сука, что было, а не то прикажу и этот жалкий кусок забрать.       Пес задрожал от такой мрачной перспективы. Через несколько секунд он заговорил – тихо, запинаясь, но без прежнего энтузиазма.       – Я сидел на кухне, а он на подоконнике в другой комнате. Я боялся подолгу находится рядом с ним. Он так смотрел на меня... Не осуждающе, а так, будто примерялся, как лучше перегрызть мне глотку. Я действительно пил кофе чашка за чашкой, но не в одной с ним комнате, а на кухне. Я действительно слышал, как ему позвонили. Я заглянул в комнату, а он свесил ноги с подоконника и на меня смотрит. А в комнате свет выключен, на фоне окна силуэт вырисовался... И глаза у него светятся. Я... я испугался, босс. Это... демон, дьявол, что угодно, только не человек! Даже не эксперимент спецслужб, как я когда-то думал.       Я заперся в ванной и сидел там, боясь пошевелиться. А он взял на кухне нож и разворотил на... замок. Приставил нож к моему горлу, глаза горят, спрашивает, где моя мобила. Я из кармана вытащил, ему отдал. А он спрашивает, что я делаю, чтобы сообщать, что все в порядке. Я ему все и выложил... Мне было страшно, поймите!       А потом он потащил меня обратно в ту комнату, где сидел и своей трубкой вырубил. Вот и все... – Пес умолк, и урка понял, что рассказ закончен. И он не почувствовал лжи. Или Пес уже взял себя в руки. Да и не стал бы он такое врать...       – Сдал ты ему все, значит, – задумчиво протянул Нож, раздумывая, что делать со Псом, – С одной стороны, завалить бы тебя за такие дела. С другой – ты всю правду рассказал, а я обещал, – он немного поколебался, разглядывая съежившегося у ног Пса, – Так вот, ты посидишь здесь еще до полудня, а дальше скатертью тебе дорога!       "Посмотрим, что от тебя останется к полудню, – злорадно подумал Нож, выходя из камеры, – И сколько врачей тебе придется оббегать"

***

      Анджела сидела, будто окаменевшая, пытаясь не думать о том, что только что услышала. Саймон не закончил историю, но самое важное уже прозвучало.       Наверное, при других обстоятельствах, она бы сама приняла его за сумасшедшего. Мир стал таким, как в какой-то книге! Но черное небо, легкий свинцовый туман, клубившийся по улицам, тусклый, мертвый свет фонарей, поразительная тишина, висевшая над городом и нарушаемая время от времени далекими криками, полными одиночества и ненависти, и каким-то бездушным грохотом, говорили об обратном. Это не мог быть тот Стокгольм, на улицах которого несколько часов назад она заблудилась. Это был совершенно другой мир. Будто некий художник кто-то калькой скопировал очертания города и создал копию. Удивительно похожую и одновременно поразительно отличающуюся.       Нет, не художник сделал эту копию. А человек, молча сидевший сейчас на заднем сидении, погруженный в свои воспоминания. Девушка украдкой посмотрела на него через зеркало заднего вида. Саймон сидел все там же, прислонившись к окну и рассматривая бездонное небо. Хотя казалось, что он не видит ни машины, ни неба, ни самого города. Он перебирал свои воспоминания, пытаясь навести в них порядок – в этом Анджела не сомневалась.       Он поделился с ней своей историей. У нее тоже была история. Не настолько безысходная, но трагическая, оставившая в ее душе и на ее психике неизгладимый след. Она колебалась, рассказать ему ее или нет. Поведав свои историю, она продемонстрирует, что верит каждому его слову. Или она просто тоже хочет поделиться тем, что боялась рассказать даже матери, прикрываясь благим намерением?       Рассказывая свою историю, Саймон, сам того не планируя, на время разрушил остатки официоза между ними. Он доверился ей. Значит, и она может довериться ему. Если она сейчас не расскажет, то не сможет никогда. Она тоже слишком долго играла загнанную дичь, слишком долго снося муки воспоминаний.       – Наверное, тебе будет легче, если я тоже расскажу свою историю, – неуверенно начала она, не отрывая глаз от его отражения. Саймон дернулся – видимо, ее голос выдернул его из кошмарных воспоминаний – и рассеяно улыбнулся.       – Если это для тебя слишком личное, то ты не обязана мне все рассказывать, – возразил он.       – Нет, – Анджела глубоко вздохнула, набираясь смелости, – Я должна рассказать. Я... Я тебе говорила, что моя сестра умерла, когда мне было двенадцать? А за два года до этого стала инвалидом? Это не все. Она покончила жизнь самоубийством. Приняла смертельную дозу быстродействующего снотворного.       На какую-то секунду в салоне повисла тишина. Саймон чуть наклонил голову, его глаза едва заметно блеснули. С первых слов история заинтересовала его. Анджела поколебалась, пытаясь понять, чо вызвало такой живой интерес, но, так и не найдя причины, продолжила.       – Началось все с того, что моя мать, она... В общем, она как-то помешалась на "правильном воспитании девочек". Мол, есть несколько типов воспитания, при которых девочки вырастают порядочными, приличными женщинами. Один из них – это боевые искусства. Причем не восточные единоборства, а такие, как бокс, кикбоксинг и тому подобное. Она с детства гоняла мою сестру в разные секции, где та сквозь пот, кровь и слезы получала нежно лелеемые матерью навыки. Моя сестра почти не общалась со сверстницами, отдавая практически все свободное время тренировкам – как с тренером, так и с матерью, которая гоняла ее похуже любого тренера – и соревнованиям.       Я соврала, сказав, что не помню свою сестру. Я ее хорошо помню. До трагедии она часто водила меня в школу. Я ее очень любила, во всем стремилась быть похожей на нее. Но у моей матери были другие планы насчет меня. Если старшая дочь была полностью посвящена спорту, то я должна была быть полной противоположностью. Меня сначала пытались отдать в балетную школу, но когда учитель сказал, что у меня абсолютно нет никакой склонности к танцам, моя мать признала балет "скучным, не достойным порядочной женщины занятием" и больше я никогда не бывала в балетном классе.       Но на балете дело не кончилось. С детства я была слабой и часто болела. И для меня выбрали другой тип воспитания – искусства. После балетной были музыкальная школа, классические танцы, пение... Но практически во всем я оказывалась абсолютной бездарностью. Хорошо получалось у меня только рисование, но для моей матери это было недостаточно женственное занятие. Она признала меня никчемной, и в плотную занялась "воспитанием" моей сестры.       Но природа берет свое. Перед самой трагедией поведение моей сестры резко изменилось. Она стала зажерживаться после тренировок, ходила задумчивая. Чаще стала улыбаться. Она просто расцвела. Я не могла понять, что произошло, но эта перемена мне была по душе. В отличие от моей матери. Она вскоре заподозрила что-то неладное. Она долго допрашивала сестру, пока та не сказала правды – у нее появился парень.       Я была в соседней комнате, но даже там меня оглушил вопль матери. Она кричала на нее, что та ведет себя как шалава, что теперь будеть бегать за каждыми брюками и прочие гадости. Моя сестра впервые за долгое время накричала во ответ. Затем она собрала некоторые вещи и ушла из дома.       А позже, в тот же вечер, нам позвонила полиция и сказала, что мою сестру нашли едва живую под мостом. Кто-то сбросил ее вниз. Ее доставили в больницу, сделали множество операций – в этом ее история похожа на твою – но она осталась инвалидом.       Она перестала говорить. Она общалась только в письменной форме, хотя с голосовыми связками было все в порядке. Врачи сказали, что это связано с ее психикой.       Сестра не выходила из дома, никого не хотела видеть. Исключение делалось только для меня. Обычно она сидела в своей комнате и читала какой-нибудь романчик в бумажном переплете. Я никогда не видела за ней такой страсти к чтению, хотя она ни один так и не прочитала полностью – бросала, не дойдя даже до середины и подолгу смотрела в окно, вытирая слезы.       Мне даже страшно представить, что творилось у нее на душе. Я старалась всячески ее развлечь, всеми доступными мне, ребенку, средствами. Она только слабо улыбалась и гладила меня по голове.       Так длилось два года. Сестра становилась все мрачнее, в ее глазах было все больше боли. Она так и не заговорила. В конце концов, я как-то зашла к ней после школы, а она глотает какие-то таблетки. Я бросилась к ней, хотела отобрать пузырек, но споткнулась и упала, обо что-то ударившись головой. Я не сразу смогла встать, а когда это получилось, то ее тело уже обмякло.       Спасти ее не удалось.       Голос Анджелы сорвался. Она замолчала, и тут почувствовала, как теплая капля потекла у нее по щеке.       "Я плачу?" – она вытерла ее, но вокруг уже все поплыло.       – Не плачь, – Саймон пододвинулся к ней ближе и аккуратно смахнул с ее щеки слезу, – Не надо.       Девушка посмотрела ему в лицо и волей-неволей почувствовала себя... легче, что ли.       __________________       Relentless – Insane       Rammstein – Sonne       Hoolywood Undead – Lion       Бони Нем – Только этого мало       Afraid of Monsters – The End       Imagine Dragons – Monster