Кривое зеркало

      Слезы продолжали течь. Дыхание стало прерывистым, она всхлипнула.       – Тихо, не плачь, – начал успокаивать ее Саймон, поглаживая по голове.       – Это я... виновата в, том... – забормотала Анджела, вытирая слезы, – Ч-что случ-чилось...       – Ты бы не смогла ничем ей помочь, – он осторожно взял ее за подбородок и развернул к себе; она послушно развернулась к нему всем туловищем, – Успокойся.       – В тот день, – девушка не могла смотреть в его глаза; старый стыд жег ее изнутри, – Я могла придти домой раньше... минут на... двадцать. Я заболталась с одноклассницей... Из-за одного актера, который нам обоим нравился... Если бы не это... я бы пришла... раньше...       Анджела разрыдалась. Она вытирала слезы ладонями, но ни продолжали течь. Внезапно она почувствовала чужую руку у себя на плече.       – Ты ни в чем не виновата, – услышала она голос Саймона где-то неподалеку от своего уха, – Ты была всего лишь ребенком. Человека, решившего покончить с собой, очень сложно отговорить. Практически невозможно.       Анджела открыла заплаканные глаза и посмотрела на него. Он все еще сидел на заднем сидении, смотря ей прямо в глаза. Спокойно, с пониманием. Так давно на нее никто не смотрел. От этой мысли девушка заплакала с новой силой.       – Тише, Анджела, тише, – он провел рукой по ее волосам, затем пододвинулся на самый край сидения и заглянул прямо в глаза, – Ты ничем не смогла бы ей помочь. Тем более, что ты была ребенком. Не вини себя. Ты не знала о ее намерениях, так что винить тебя не в чем.       Она смотрела ему прямо в глаза. В них не было того раздражения, с которым люди обычно смотрели на нее. И не было наигранности. Он ее утешал потому, что ему действительно было ее жаль, а не потому, что не хотел показаться бессердечным.       Анджела еще раз всхлипнула, но затем взяла себя в руки. Она растянула губы в благодарной улыбке.       – Спасибо, – шепотом поблагодарила она.       Она чувствовала себя совершенно разбитой. Дело даже не в слезах, а в том, что она заново пережила все то, что рассказывала. Это было похоже на гной, который долго копился внутри, травя душу и лишая сна, но избавление от него болезненно. Ведь для того, чтобы освободиться, надо сломать что-то в себе. Гной напоследок продемонстрирует всю свою суть. Но он уже ничем не сможет тебе навредить. Но рана, оставленная им, еще должна зажить.       Пожалуй, именно гноем были те тревоги и страхи, которые она в себе так долго прятала в себе. Она могла поделиться со своей матерью. Но та приняла бы ее слова за лживое оправдание, не поверила бы. Мать Анджелы всегда ценила старшую сестру больше младшей. Когда та была жива, ставила в пример как более трудолюбивую, отданную делу и ответственную. После же смерти – как погубленного гения. Она какой-то своей частью понимала, что сама виновата в смерти старшей дочери, но упорно не желала признавать этот факт. Чтобы компенсировать угрызения совести, она переносила свое чувство вины на младшую дочь, обвиняла ту в бездарности.       Тут Анджела поняла, что Саймон, несмотря на то, что она уже успокоилась, не спешил отстраняться. Он смотрел ей в глаза куда более пристально, чем ранее. До девушки внезапно дошло, что, пожалуй, расстояние между ними поразительно маленькое. Никогда раньше его лицо не было так близко.       Саймон немного наклонил голову набок. Это движение, наверняка неосознанное, почему-то привлекло внимание девушки. Она почувствовала себя несколько неловко. Тут до нее дошло, что они уже секунд тридцать просто молчат и смотрят друг на друга. Анджела вспомнила о руке Саймона, которая все так же покоилась у нее на плече. Эта рука показалась ей очень теплой.       Глаза Саймон как-то странно заблестели.

***

      Уснуть и нормально выспаться уже не получится, Патрик прекрасно это понимал. Если он сейчас уснет, кошмар продолжиться. Так уже бывало раньше. Средство от этого было только одно – чем-нибудь себя занять хотя бы минут на двадцать. Желательно чем-нибудь рутинным, обыденным.       Просто валяться на диване и смотреть на потолок или, того хуже, на плакаты (лицо Мэнсона на одном из них все еще напрягало Патрика), было нельзя. Да, так быстро снова заснешь. Но и кошмар никуда не денется. Его нужно "выгулять".       Патрик, переступив через свою усталость, встал с кровати и вышел в коридор. Делать особенно было нечего, разве что разведать второй этаж до конца. И топор с собой прихватить. Сходив за топором, он проплелся дальше по коридору в какую-то комнату.       Это оказалось что-то вроде игровой – Патрик колебался, как правильно обозвать это место, в результате решив дать ему такое название. Большой телевизор, сейчас нафиг разнесенный чьим-то метким ударом, рядом развороченная консоль. Вместо дивана – большой мягкий валик. В одном месте он был вспорот, и большая часть начинки красовалась на стенах и мебели.       "Дом богатый, а мебель все равно – made in China, – немного отстранено подумал он, перешагивая через полупустой валик, – Только вот консоль нахрена было ломать?"       Однако пострадала не только консоль. Складывалось такое ощущение, будто кто-то, играя на этой самой злосчастной консоли, неожиданно сошел с ума, взял нож или что-то подобное и начал крушить и резать все, что попадалось ему под руку.       Большая картина – высокогорный пейзаж – была грубо сдернута со стены и изрезана на кусочки. На обоях, в том месте, где висела картина, красовалась криво нацарапанная надпись: "What would I say to you, bithes? 265*". Патрик задержал взгляд на числе и криво ухмыльнулся.       "Кажется, я догадываюсь, кто здесь психанул" – он припомнил плакат Doom 3 в той комнате, в которой он спал.       Напротив телевизора висели полки с множеством дисков – как игр для бедолашной консоли, так и разношерстных фильмов. Примерно половина дисков – как Патрик заметил, всяческие мелодрамы для девочек-подростков – была сметена на пол и безжалостно растоптана. Из крупных кусочков дисков было сложена фраза – "Twilight is a shit**". Обложка указанного фильма лежала рядом; у главных героев на ней были выколоты глаза, а лица изрезаны.       Больше в комнате ничего примечательного не было, и Патрик ушел отсюда. На этаже было еще несколько неисследованных комнат. Увиденное в игровой обещало еще многих открытий во всем доме.       Увы, из трех комнат открытыми оказались лишь две. Но в одной – единственной такой во всем доме, к слову – царил кромешный мрак, и он не рискнул заходить туда и вообще слишком открывать дверь. Что-то ему подсказывало, что от таких комнат хорошего ждать не следует.       А вот третья не разочаровала. Это оказалась спальня родителей.       Первой в глаза бросалась двуспальная кровать. Постель на ней была в полном беспорядке, да к тому перемазана в крови, что навело Патрика на определенные неприличные мысли. Прикроватные тумбочки были разворочены, все их содержимое – разбросано по комнате. На стене снова оказалось написано заветное трехзначное число – на этот раз воспользовались маминой косметикой.       Дверцы шкафа были сорваны с петель, причем в комнате наблюдалась только одна – вторая, по видимому, стала причиной разбитого окна. Вещи родителей были изрезаны, порваны, обмазаны в крови и косметике. Больше всего пострадали мамины же вечерние платья.       Больше, однако, в родительской спальне интересного не оказалось. Пришлось спуститься на первый этаж.       Первым делом Патрик увидел кухню, мимо которой они с Терезой прошли, не обратив никакого внимания.       Стулья были на удивление аккуратно составлены в углу. Только один, самый потрепанный жизнью, стоял посреди комнаты, возле обеденного стола, прямо под люстрой, с которой недвусмысленно свисала черная петля.       "Нет уж, спасибо" – подумал Патрик. Весь его интерес поглотил холодильник; он понял, что сильно проголодался.       Но и тут оказалось не так все просто. Кроме палки второсортной колбасы, трети батона, пары бутылок молока и дохлой мыши на самой нижней полке, нашедшей свою смерть, слава Богу, вдали от продуктов, ничего внутри не было. К тому же, хлеб оказался черствым, как кирпич. То есть – только колбаса и молоко. Не густо.       Вид уже явно несвежей мыши, безусловно, подпортил Патрику аппетит, но колбаса выглядела абсолютно съедобной, так что сомнения были отправлены покоиться рядом с мышью.       Кухонный нож нашелся почти сразу. Патрик начал вскрывать плотную упаковку колбасы.

***

      Информация, данная Псом, была мало чем полезна. Она только обнажила его вкрай прогнившее нутро, но никак не могла помочь в поисках Козыря.       У Ножа складывалось такое впечатление, будто чего-то не хватает. Какой-то важной детали, незаметного, но очень важного штриха. Это неуютное чувство подстрекали множество вопросов, роившихся у него в голове. Кто эта баба? Куда делись пленники? Где, твою ж мать налево, долбаный Козырь? И что, в конце концов, происходит?       Он приказал отвезти его в свою квартиру, расположенную в одном из самых престижных спальных районов города. Отпустив Орла и личного водилу, он сел в лифт и нажал на кнопку.       Квартира располагалась на десятом этаже, ехать нужно было не более полуминуты. Вдруг беспричинный страх нахлынул на Ножа; ему показалось, что пространство сужается, стремясь раздавить его. Он вжался в стену и зажмурился.       На его счастье, лифт быстро добрался до нужного этажа. Нож пулей выскочил из лифта и прижался к стене, пытаясь угомонить будто взбесившееся сердце.       "Надо будет к психологу сходить. А то крыша поехать запросто может"       Он открыл квартиру собственным ключом. Его баба, не ожидавшая его приезда, полезла его обнимать с огурцами на лице, но была отогнана. Она надула губы, хотя это было далеко не в первый раз.       Заперевшись в своем кабинете, Нож начал расхаживать по нему, пытаясь собрать все мысли в кучу и вычленить все факты. Которых, увы, оказалось немного.       Во-первых, коттедж подожгла непонятная баба, наверняка знакомая Козыря. Во-вторых, сам Козырь хрен пойми где, город уже прочесали два раза, а его нигде нет. В-третьих, власть Ножа, контроль всего Стокгольма висит даже не на волоске – на призраке волоска, иллюзии.       Больше важных фактов не было. Нож упал в кресло, закрыл глаза и расслабился. Он не дремал, просто вспоминал все, что могло помочь делу. Память услужливо подсунула ему небольшой эпизод, случившийся через неделю после принятия Козыря в банду.       Ему тогда опять не спалось. Кошмары не позволяли ему расслабиться и набраться сил. Нож просто лежал на кровати, пока ему в голову не пришла мысль выпить чаю. Нацепив тапочки и одев халат – весна еще не до конца прогрела столицу – он поплелся на кухню.       Там его ждал сюрприз. За столом сидел Козырь, задумчиво смотрел на рассвет и докуривал сигарету.       – Ты что, не ложился? – зевая, спросил Нож.       – Не хочется спать, – пожал плечами Козырь, не отрывая взгляда от окна. Нож начал заваривать чай, краем глаза наблюдая за Козырем, который, однако вел себя поразительно спокойно. Сам Нож не курил и не переносил сигаретного дыма, но сейчас дым улетучивался через открытую форточку, оставляя после себя легкий запашок. Да и дергать лишний раз Козыря, особенно после кошмара с его участием, как-то не хотелось.       – Ты это, – начал Нож, выбрасывая использованный пакетик, – Это общая хата, мы здесь все только время от времени кумарим...       – Мне просто идти некуда, – перебил его Козырь, поняв, о чем речь, – Вот здесь и ночую.       "Он что-то недоговаривает, – подозрительно подумал Нож, в который раз окидывая своего нового подчиненного оценивающим взглядом, – Причем что-то действительно серьезное"       – А что случилось? – Нож решил разговорить новичка.       – Долгая история, – с явной неохотой откликнулся Козырь, выкидывая окурок в форточку, – Да к тому же скучная.       – А зачем ты в форточку... – вытаращился на него Нож.       – Лень было до мусорного ведра идти, – снова пожал плечами Козырь, зажигая следующую.       – А это уже которая?       – Третья.       – Ты это, не перестарайся, – забормотал Нож, утверждаясь в мысли, что с головой у Патрика точно не все в порядке.       – Отравление мне не грозит.       На пару минут повисла тишина. Нож допивал чай, а Патрик, запрокинув голову, выдыхал дым и смотрел, как его уносит в форточку.       "Походу, он под дурью" – решил урка, заметив, каким отрешенным взглядом Козырь наблюдает за дымом. Наркомания в уголовной среде была делом распространенным, но до добра она, конечно, не доводила – нарики быстро скатывались, так как зависимость занимала первое место в их сознании, отправив все остальное, особенно "понятия", на вторую роль. Дальновидные урки, рассчитывающие занять максимально высокое положение, сторонились наркоты, старались не пить и даже не курили. Нож был одним из них.       Разговор не клеился. Однако Нож все еще рассчитывал вытащить из Патрика хоть что-то интересное. Он заварил себе еще один чай и сделал еще одну попытку завести разговор.       – Ты это... Насчет бабы не думал? Ну, охмури какую-нибудь не шибко умную – и хата будет, и насчет бабла париться особо не придется... – он впился взглядом в лицо Козыря, ожидая реакции. Тот оторвался от сигареты и повернул голову в направлении собеседника.       – Я думал о таком варианте, – сказал он, – Но не по душе он мне, – и снова вернулся к сигарете.        Из воспоминания Ножа выдернуло чье-то холодное и мокрое прикосновение; что-то неприятное скользнуло по его руке, оставив после себя влажный след. Урка дернулся и вытаращил глаза, озираясь по комнате. Никого.       "Нет, мне точно надо к психологу"

***

      Анджела покраснела и окончательно смутилась.       Саймон неожиданно тоже покраснел и убрал руку. Анджела тоже развернулась обратно, в нормальное положение. Она сидела, уставившись вперед, чувствуя, как пылают щеки. Мысли путались, прыгали, как недобитые зайцы, внося еще больший хаос.       Ей хотелось снова развернуться и посмотреть на Саймона, но смущение не позволяло даже пошевелиться. Единственное, что смогла сделать девушка – это мельком посмотреть в зеркало заднего вида. Саймон сидел, откинувшись на спинку и смотрел в окно с наигранным спокойствием; его щеки тоже горели.

***

      Джеймс терпеть не мог Алекса и не скрывал этого. Ни раньше, ни тем более сейчас, когда весь скверный характер напарника вылез наружу. Циничный, тщеславный и надменный, с мизантропическими наклонностями, "хренов интеллигент", как его назвал однажды Джеймс.       Но в этом мире Джеймсу пришлось переступить через свою неприязнь к Алексу. Тот оказался хорошим стратегом, и только благодаря ему они выжили. Джеймс не любил его, хотя признавал его преимущество над собой.       Сейчас же все было по-другому. Джеймс понимал, что оставлять Саймона и Анджелу в живых – очень рисковано. Нельзя недооценивать тихонь. Девка психически не уравновешена, от нее ждать можно чего-угодно, а инвалид создал этот мир, и этого факта уже достаточно, чтобы оценить величину риска. Насчет же Патрика и Терезы Джеймс был не менее категоричен – они не передумают.       Но не все так просто, как казалось на первый взгляд. Джеймсу старательно приходилось прокручивать в голове сюжеты всех порнофильмов, которые он видел за свою жизнь, чтобы Алекс не понял его настоящих намерений. Между воспоминаниями Джеймс делал небольшие паузы и быстро продумывал несколько подробностей своего плана, затем снова предавался воспоминаниям. Он был уверен, что Алекс не просматривает его мысли. По своей натуре Алекс был чистоплюем, считавшим просмотр прона уделом быдла, к коему причислял и Джеймса. Раньше это пренебрежительное отношение бесило его, но теперь оно было на руку – даже перед собой Алекс не нарушил бы своих личных правил. И все это отлично сочеталось в сознании Алекса с самостоятельно разработанной философией, ответвлением нигилизма, которая не признает вообще никаких норм и ограничений.       Джеймс выкинул из головы любые мысли о телепате и снова принялся прокручивать кадры любимых фильмов.       * "Что я скажу вам, суки? 265"       ** "Сумерки – говно"       __________________       Marilyn Manson – This is Halloween       Relentless – Insane       Rammstein – Sonne       Holywood Undead – Lion       Бони Нем – Только этого мало       Afraid of Monsters – The End       Imagine Dragons – Monster