Я не дам тебе умереть одному

Дин напряженно вглядывается в свое отражение в зеркале. Это странное чувство. Вроде бы, это он. Если он поднимает руку, то отражение делает то же самое: значит, все в порядке. Но, черт возьми, это не тот Дин Винчестер, к которому он привык. Они вычистили его до основания. Они достали грязь, годами копившуюся под ногтями, они сбрили вечную щетину, да что там, они избавились от всех «нежелательных» волос на его теле. От всех, это значит вообще от всех, везде, даже брови подщипали. Они замазали все боевые шрамы, они раскрасили его лицо и даже подвели глаза. Они втирали в него крема, брызгали духами, полировали зубы и ногти. Они делали с ним все, что Дин никогда никому бы не дал с собой делать. Но он терпел, сжав теперь уже идеально белые зубы. В жизни ему еще не приходилось выносить такого унижения. Будто побывал в Аду. − Ну, и как тебе, душечка? – тянет за его спиной Памела – личный стилист Винчестера. − Выгляжу, как долбодятел, − бормочет Дин. − Что-что? Я тебя не слышу. Что за манера: гундосить под нос? − Нормально, говорю, − громко повторяет он. – А штаны должны быть такими узкими? − Нормально ему, а? Каков! – Памела подходит со спины и смачно, с чувством отвешивает звонкий шлепок по его заднице. – Ну и зад у тебя, детка! Пальчики оближешь. Дин резко поворачивается к ней. «Что за?..». Но слова застревают у него в горле, как только он встречается взглядом с собственным отражением в черных непрозрачных очках Памелы. Да, она слепая. Еще в детстве мама учила его, что убогим нужно сочувствовать. Не шутить над ними и не ругаться, не дразнить, не кидать в них комьями грязи и прочее. Жалеть, в общем. Однако для слепой Памела очень… странная. Она одета в обтягивающее черное платье из чистого (срань Господня!) латекса, она ведет себя развязно, шутит, улыбается и вообще держится молодцом. Для слепой, в смысле. То есть, если бы Дин был слепым, он бы не смог быть таким, эм, бравым солдатом. Но, к сожалению, он все еще видит. И ему приходится лицезреть себя в обтягивающих темно-коричневых штанах, зелено-болотной рубашке, расшитой золотыми ветвями деревьев, и браслете из золота, который совсем по-плющиному обвивает предплечье. Нравятся ему здесь, пожалуй, только ботинки, они кожаные высокие с толстой подошвой – совсем неплохо для охоты. А в остальном, ну, как бы это помягче выразиться… Долбодятел, короче. Но обе помощницы Памелы просто пищат от восторга. А женское внимание − это всегда хорошо. Впрочем, помощницы Памелы − две отдельных темы для разговора. Одна настолько бледная, что кажется чистым листком бумаги, на который кто-то случайно капнул каплей крови − красной помадой. Все это время она шуршала рядом с Дином своим необъятным платьем, скакала вокруг, весело чирикала, постоянно приговаривая, что у него "сладенькое лицо". Обращалась она с ним даже не как с хорошим знакомым, скорее как с любовником: все время трогала, даже без необходимости, лезла туда, куда точно не стоило лезть после пары часов знакомства. Дин впервые в жизни был смущен и обескуражен действиями девушки. Он то и дело краснел, на что вторая помощница морщила носик, принимаясь накладывать на него десятый слой пудры. "Никакой красноты, мой маленький", − шлепали ее отвратительно большие зеленые губы. Дин сперва не понимал, с чего это он "маленький", но потом первая помощница с придыханием шепнула ему в ухо, что второй уже шестьдесят лет. А выглядит она на пару лет старше самого Винчестера. Что-то невероятное... − Если ты вдруг еще не понял, твой костюм символизирует дерево. Рубашка – крона. Штаны – ствол, − поучительно говорит Памела. − Понял. Я – дерево. Чудненько. Памела тяжело вздыхает и скрещивает руки на груди. − Слушай, красавчик, я уже осознала, что чувство вкуса у тебя отсутствует напрочь. Но, поверь мне, этот костюм очень крутой. И чертовски идет к твоим зеленым глазам. Публика будет в восторге. Только улыбайся и они твои. Угу, попробуй тут поверить, когда слепая горит тебе «чертовски идет к глазам». В смысле, она же даже не видела этого костюма. Она же, она… слепая, черт возьми! − И, Господи, прекрати думать о моей слепоте. Она никак не мешает мне в работе. Дин ошарашено смотрит на Памелу, её черные очки отвечают полной невозмутимостью. − Э-э... Как ты узнала? − Мысли читаю. Вроде медиума, знаешь, − с усмешкой отвечает Памела. − То есть, это как… типа… Открылся третий глаз? Напарницы Памелы с ужасом переглядываются. Да-да, не стоит говорить слепой о глазах, но… Как тут удержишься? Однако Памела замирает и долго молчит. Это начинает несколько пугать Дина. Сейчас, наверное, врежет. Рука у нее тяжелая, он уже это задницей почувствовал. Тишина выглядит очень напряженной. Неловко как-то вышло… Извиниться, что ли? Но Памела оживает. И начинает громко отрывисто и искренне смеяться. Дин сперва впадает в ступор, но потом понимает: зашла шутка. И Памела сразу же как-то меняется в его глазах. − Ну и шуточки, Винчестер, − отсмеявшись, восклицает Памела. – Это у вас в Седьмом все такие? − Что ты, я один в своем роде, − усмехается Дин, а затем, помедлив, добавляет. – Как ты поняла, что я думаю о твоей слепоте? − Все вы об этом думаете, когда так напряженно молчите, − пожимает плечами Памела. − А как ты вообще работаешь стилистом, если… Ну… Это же внешний вид, все дела. − Зрение – только один орган чувств, дорогуша. Да, у меня нет глаз, но есть все остальное. В первую очередь я полагаюсь на осязание, − Памела поправляет на нем рубашку и расстегивает несколько верхних пуговиц. У нее очень ловкие и уверенные, но нежные пальцы. Конечно, ей приходится прикасаться к Дину больше, чем человеку зрячему, но зато в этом появляется какая-то интимность. В её прикосновениях точно есть что-то приятное. − Я – один из лучших стилистов Капитолия, потому что использую не только визуальную часть. Я изучаю фактуру ткани, ее запах, даже звук. Мои образы прекрасны во всех отношениях. Но тебе не понять, а? Ты у нас дерево. Памела снова смеется, а Дин поворачивается к зеркалу. Он задумчиво трогает ткань штанов на себе. Чем-то напоминает кору. А золотое теснение на рубашке, возможно, похоже на проблески солнечного света сквозь листву. И все это как то отдаленно, как-то интуитивно, но пахнет домом… *** Начинается легкий мандраж. Дин нервно ходит туда-сюда по комнате ожидания, заламывает пальцы. Опять потеют ладони. Уже скоро он увидит Сэмми. Они не виделись около месяца, с тех пор как Сэм уехал с дедом Сэмюелем. И вот теперь близится момент долгожданного воссоединения семьи. Это довольно волнительно. Дин останавливается и глубоко вздыхает. Краем глаза он замечает, что Гарт неотрывно и с интересом наблюдает за ним. − Что? Гарт вздрагивает от неожиданности и неловко улыбается. − Ничего-ничего, ты продолжай,− высоким сбивчивым голосом говорит он.− Просто я и не думал, что ты будешь так переживать из-за Парада. Бобби говорит, что спонсоры тебе не важны. Так что, я думал, ты будешь таким, ну, невозмутимым… Дин фыркает, услышав имя ментора. Бобби там еще что-то о нем говорит. Знаток душ человеческих. Последний их диалог состоялся с утра за завтраком. «Ничего не хочешь мне сказать?» − спросил Бобби после затяжного напряженного молчания. Это он ждал «вежливой просьбы» и раскаяния. «Нет», − коротко пожал плечами Дин. Вот и вся песня. Но, что поделать, придется спасать Сэма без чужой помощи. Это ничего не меняет. Гарт продолжает с каким-то наивно-детским любопытством смотреть на Дина. Сегодня он все старался проникнуть в "пыточную", как ласково звал Дин комнату стилистов. Хотя и не очень понятно зачем, но Гарт все ломился туда, вопреки всем угрозам Памелы. Он уговаривал ее, даже начинал смешно ругаться и обзывался "морковкой вареной", а потом почти плакал, когда она невозмутимо отсылала его назад. Один раз ему все-таки удалось оказаться внутри, и тогда он принялся махать Дину руками и глупо улыбаться. Дин ничего не мог понять. Гарту, вероятно, просто было любопытно посмотреть, что происходит за кулисами. Но иногда он начинал кричать из-за двери что-то вроде: "Дин, я с тобой!", и это окончательно сбивало с толку. Что с этим парнем не так? Ему уже за тридцать, а ведет себя как пятилетний. Хотя в Седьмом и у пятилетних в глазах только боль да голод. А этот такой добрый, что... С чего они все так добры к нему? Каждая сошка в Капитолии считает своим долгом улыбнуться ему, а то и сказать что-нибудь лестное. Откуда это гостеприимство? Что им нужно? Глядя на Дина, они уже представляют, как он будет умирать на Арене?.. − Может, перекусишь немного? Я всегда ем, когда волнуюсь, − добродушно улыбается Гарт и кивает головой на безгласого с подносом в руках. Нет, этот точно не представляет. Он, наверное, и не знает, что такое смерть. Вообще живот скручивает от волнения, а во рту язык пересыхает, но Дин машинально, не отрываясь от мыслей, протягивает руку к горячему липкому на ощупь… Чему? − Это пирог, − подсказывает Гарт, ловя озадаченный взгляд Дина. На вкус пирог оказывается очень сочным черничным сладковато-кисловатым хрустящим и… Дин закатывает глаза и с удовольствием облизывает губы. Очешуенно. Обычно он ест быстро, практически не жуя пищу, но тут ему хочется смаковать каждый кусочек. Поднос в руках безгласого становится значительно легче. Прерывает маленький пир Памела, она входит в комнату, останавливается и прислушивается. − Это кто так чавкает? Ты, Винчестер? − Угу-м. − У тебя там что, пирог? Только не говори мне, что это черника. − Мм-мх. − О, Иисусе, за что мне это? – мученическим голосом тянет Памела. – А ну быстро иди споласкивай рот и попроси девочек почистить тебе зубы. Черника. Это вместо мозгов у тебя черника. Да ладно, какая разница, какого цвета у него зубы? Гарт виновато смотрит на Дина и только разводит руками. Что ж, аргументов для спора у Винчестера все равно нет. Он разворачивается и уже почти выходит из комнаты ожидания, но из соседней двери появляется Бэлла. Хотя Дин не сразу понимает, что это она, только большие зеленые глаза выдают в этой девушке его плаксивую напарницу. Она просто… удивительна. Она сияет. Бэлла мило улыбается ему и шепотом спрашивает: − Ну что, как тебе? Дин только качает головой и открывает рот, но сказать толком ничего не может. Его голову атаковали с воздуха, сбросив точно в цель ядерную бомбу, и все слова оказались в радиусе взрыва. − Бэлла, ты невероятна! – вскрикивает Гарт. – Боже, я в жизни еще не видел такого красивого трибута! Ты… ты просто фея леса! Бэлла смущенно улыбается на комплименты команды поддержки. Ее просят выйти на середину и немного покружится. Дин успевает внимательно рассмотреть наряд. Это зеленое пышное воздушное платье, которое обвивают ветки с листьями клена. Листья, конечно, золотые, с крошечными сапфировыми капельками. Для Парада платье на удивление приличное: и юбка чуть выше колена, и вырез почти отсутствует. Только кленовые листья игриво сверкают на груди Бэллы, заманивая взгляд. Впрочем, она вся сияет, и не только снаружи. Бэлла светится изнутри, она выглядит очень счастливой. Дин даже невольно улыбается. Все-таки, красавица, хотя и истеричка. − Ты прекрасна, − Винчестер нервно дергается, услышав голос Бобби. Смотрите-ка, кто почтил их своим присутствием. Его враждебный взгляд на секунду сталкивается с холодным взглядом Сингера. Тот, кажется, опять пьян. Дин сжимает зубы и спешит поскорее уйти за дверь. Почему-то он категорически не может переносить присутствие Бобби. *** Народу здесь много, толпа. Дин хватается глазами за каждую каштановую макушку, но нигде не может отыскать нужную. Сэмми, Сэмми, где ты? Он уже не может больше терпеть. Волнение и предвкушение встречи так велики, что, кажется, вот-вот разорвут его на части. Дин постоянно кусает внутреннюю сторону губы и переступает с ноги на ногу. Памела рядом дает Бэлле какие-то советы и они обе смеются. Да-да, советы, здорово… Но где Сэм? Разве он не должен уже быть здесь? Сэм. Дин вдруг чувствует, как трепетно замирает сердце в груди. Вот он, это его растрепанные волосы! Он идет там, на другом конце, рядом со своим ментором и напарницей. Хмурится чему-то. Так смешно. Дин не может удержать ликующего смеха. Он не совсем понимает, что делает, когда срывается с места и, расталкивая всех вокруг, бежит в центр толпы. Все что-то говорят, играет музыка, но для Дина это просто назойливый гул. Ничего вокруг не существует, кроме растрепанной макушки впереди. Все ближе, ближе. Он налетает на Сэма и сжимает его в объятиях. В самых крепких объятиях, на которые только способен. Сэм теплый и угловатый, безумно родной. Дин жмурится, утыкаясь носом в каштановые волосы. − Сэм, Сэмми, Сэмми… Как я скучал! Как же я чертовски скучал! – сбивчиво и быстро шепчет Дин, словно в приступе лихорадки. – Ты даже представить себе не можешь. Как же я рад, Господи, как я рад. И Дин опять смеется и чувствует, как влажнеют глаза от этого невозможного распирающего счастья. − Дин… Я тоже рад, − сдавленно отвечает Сэм и как-то неуверенно, совсем робко кладет руки на плечи Дина. – Это было долгое путешествие. Дин не может не улыбаться. К ним подлетает оператор с камерой и он, наконец, вспоминает, где находится. Это Голодные Игры, а не их гостиная. Все вокруг смотрят на них, умиленно вздыхают, улыбаются. Но а что это меняет? − Все будет нормально, Сэм, – уже по-другому, сквозь зубы хрипит Дин, прижимаясь лбом ко лбу брата.− Я тебя вытащу. Чего бы это ни стоило. Обещаю. − Я знаю, я знаю… Я верю тебе, − едва слышно отвечает Сэм. Дин немного отстраняется, заглядывая в глаза Сэма. Он никогда толком не понимал, что они выражают. Сейчас ему казалось, что это радость, смешанная с испугом. Но Сэму нечего боятся, Дин защитит его ото всех. − Отец просил передать тебе, что он ждет тебя дома, − говорит Дин, хотя на самом деле отец такого не говорил. Вернее, говорил не так. Но он же ждет, это правда! А Сэм даже не смог с ним попрощаться. При упоминании об отце у Сэма опускаются уголки губ. − Хорошо… Дин не знает, что сказать еще. Все уже, кажется, сказано. И он рад, да, очень рад. А вот Сэмми какой-то… Странный немного, как всегда. Дин выпускает брата из объятий и хлопает по плечу. − А я думал, они отстригут в кои-то веки твои волосы, − усмехается он, взъерошивая прическу Сэма. − Они только тебе не нравятся. Это о чем-то говорит, а? – неуверенно улыбается Сэм. Какой-то он все-таки… − Нам пора, Сэмюель, − раздается жесткий голос над ухом. Дин поднимает глаза и видит перед собой Руфуса Тернера, ментора Восьмого Дистрикта. О, да этот человек просто живая легенда Игр. В свое время он был первым трибутом, которого взяли в Союз профи. А еще он был первым, кому в одиночку удалось их всех перебить. Дин много слышал о нем еще в детстве и, конечно, чувствовал некоторое уважение. Но черные глаза ментора смотрят совсем недружелюбно. − Дин, мне нужно идти, − тихо говорит Сэм. Дин успевает кивнуть в ответ, прежде чем его брата уводят к повозке. Руфус никуда не уходит, он продолжает сверлить Дина гневным взглядом. Дин решает, что неплохо бы заговорить, а то как-то не по себе становится. Слишком много напряженных пауз на сегодня. − Мистер Тернер, приятно вас встретить. Вы же настоящая легенда. Мне отец о вас говорил, когда… − Тебе здесь не место, − ледяным голосом отрезает Руфус. Он сухой, жесткий, хлесткий, как тонкая, но гибкая ветвь. Дин спотыкается на собственном слове. − Что, простите? − Не стоило тебе приезжать. Ты отнял у Сэма шанс на победу. Теперь он точно труп, без вариантов. Дин недоуменно смотрит в озлобленные черные глаза. Что? Что он несет? Это шутка? Но по его лицу не скажешь, что он смеется. Он не капитолиец, его потрескавшиеся темные губы уже и забыли, что такое улыбка. Но это же не может быть всерьез. Это же... бред? Или… Слова Руфуса действуют на Дина ударом весла по затылку. Он оглушен, дезориентирован. Потом его ведут куда-то за руку, но он не знает куда. Заталкивают в колесницу. Все как в тумане. Из целого Парада трибутов он запомнил только оглушительную музыку, яркие огни и чьи-то пронзительно синие глаза.