Radical: Лунные хроники

*** Lunar Chronicles *** side story of Radical

Я живу отдельно от остальных маанцев. Я редко с ними общаюсь и не хожу на уроки в нашу единственную общеобразовательную школу. Всё моё образование проходит внутри генеральского дома, в учебниках, хрестоматиях и задачниках с примерами и готовыми решениями. Видеотека, фонотека и библиотека занимают почти двести квадратных метров (я мерил зал шагами, когда только приступал к изучению алгебры и геометрии), и я провожу там львиную долю времени совершенно один. Преподавателей присылают раз в полгода на недельку, провести тесты и экзамены по пройденным материалам. Они недоуменно жмут плечами, пишут в отчётах «результаты выше средних, феноменальная память, отклонений в графике обучения не выявлено» и уезжают. Папа недобро улыбается и заставляет меня корпеть над книгами ещё больше. Подозревает ли он, что я намеренно не выкладываюсь на аттестациях и занижаю свои умения? Доказать всё равно ничего нельзя, я выдержал несколько стресс-интервью и проверку на вшивость, а когда профессора попытались открыто надавить, разыграл нервный срыв — чисто и натурально, начиная с учащённого сердцебиения и заканчивая жестикуляцией и брызгами слюны во время криков. Сам Сатана поверил бы в мой припадок. Но папа хуже Сатаны. Он такой подозрительный, что в его присутствии я тщательно слежу даже за своим дыханием. Да, нужно правильно дышать, правильно смотреть, правильно отвечать на поставленные вопросы… Длинный ритуал, в конце которого он успокаивается, выключает первую оборонную оболочку и подпускает меня к себе. А с той ночи, как мы уснули вместе, он выключает и вторую оборонную оболочку вокруг своей души. Сколько всего их может быть? Мне хочется добраться до него, спрятанного в этой броне, хочется разглядеть его, его настоящего, я знаю так мало… Я даже не уверен в том, любит ли он меня. Он пугает внезапностью приездов, о которых нельзя предупредить, не послав отдельного гонца. Конечно, никому не выгодно отправлять кого-то в кратер, только чтоб сказать «генерал прибывает через десять часов». Он нагрянет громом, переворошит уютное гнездо, завалит комнату подарками, поцелует меня в лоб и улетит на одном и том же вертолёте, с одним и тем же пилотом. Иногда в сопровождении адъютанта, но чаще без. Кстати, об адъютанте. До меня дошли слухи, что он впал в немилость и отсиживается в Лунном городе как в единственном более-менее недосягаемом для гнева месте. Правда это или нет, меня не беспокоит. Негативные эмоции Конрада-военачальника не распространяются на меня. Потому что я трепетный обладатель эмоций Конрада-отца. И часто на своих полотнах я изображаю его хмуро сдвинутые брови и вертикальную морщину, перерезающую лоб. Я не показывал ему эти картины, иначе выдал бы свои сверхспособности. Да, у меня есть и такие. Но я предпочитаю помалкивать. Сегодня я доставал один из самых первых его портретов маслом, чтобы покрыть лаком, а затем надёжно спрятать. По окончанию работы мне пришлось оставить её сушиться прямо на мольберте, понадеявшись, что никто не станет проверять. Сложив кисти, баночки и растворители подальше в стол, я ушел смывать с себя химические запахи. Было далеко за полночь, кратер ожил, погружённый в кромешную тьму: маанцы завтракали и выходили по своим ночным делам, так что я тоже погасил свет во всех комнатах, а в душевой включил только воду. Как и все мои собратья, я отлично вижу в темноте (об этом, к сожалению, ученые узнали ещё в пору моего младенчества), а если мне захочется рассмотреть себя в зеркале, то в моем теле заключено живое серебро, оно пронизывает густой сеткой капилляров и светится в определенном состоянии нервной системы. Это очень удобно… и неудобно. Я стоял под душем около часа, желая полностью отбить аромат лака и разбавителя. А когда вышел — понял, что в доме кто-то есть. Первым делом я подумал о том, что не взял чистую одежду и что перед непрошеным гостем не стоит появляться нагишом. Затем меня прошиб холодный пот от мысли, что сюда влезли гражданские, и не важно, как много они увидят, важно, что увидят. И малой толики будет достаточно для рассекречивания базы и международного скандала. Наконец я догадался развернуть ушные раковины и послушать. Судя по уверенным шагам, это может быть отец. Но почему он не включает свет? В какую комнату он идёт? Ни в коем случае не допустить его в мастерскую! Я бросился вон из ванны, оставляя на стенах брызги воды с волос, но, ещё не добежав до студии, понял, что мои страхи беспочвенны. Фрэнсис привычно ушёл в свой кабинет, жёлтая полоса света из-за его двери так и не появилась. Что происходит? Что может происходить в принципе? В какие игры ему угодно со мной играть? Игры в темноте… В груди что-то тоскливо защемило. Я шагнул назад, намереваясь убежать и закончить омовение, но дверь скрипнула, открываясь. Неширокий проём, в котором я ясно разглядел часть стола, подлокотник кресла и лежащую на этом подлокотнике руку. Пальцы… длинные и красивые. И властные даже в полностью расслабленном состоянии. На безымянном пальце он носит кольцо, такое чёрное, что даже ночью оно источает холод и тьму. Или же это игры моего необузданного воображения. Я мог бы смотреть целую вечность на его руку — и не замечать, как открываю дверь всё шире и шире, силой своего разума… а потом захожу, и за моей спиной защёлкивается замок. Вот так, без ключа и постороннего вмешательства. Что я делаю и зачем? Тело дрожит мелкой дрожью, незаметно от меня, по спине тоненькой струйкой бежит вода с мокрых волос и капает на толстый ковёр. Я подошёл к фельдмаршалу достаточно близко, чтобы обжечься его невнимательным взглядом и захотеть большего. Он одет, как обычно, в наглухо застегнутую чёрную форму, ни на что не похожий пиджак и узкие брюки, заправленные в высокие сапоги. Из всех людей, которых я видел, вживую или в кино, он один носил такую странную одежду. И, наверное, завораживал меня анормальностью образа. Я чувствовал свою наготу как нечто само собой разумеющееся, ведь это он меня притянул сюда своим мысленным зовом, он захотел видеть меня обнажённым. Хотя я не уверен, что его зрение во тьме развито так же хорошо, как моё. Его взгляд медленно скользит по моей коже, всё ещё покрытой мелкими капельками воды, я стою неподвижно, наслаждаясь, отец становится более сосредоточенным, он как будто что-то ищет на моём теле, ищет не спеша, ничего не пропуская. Когда я нечаянно шевельнулся, его руки отпустили подлокотники и легли на мои бёдра. Теперь он сидел прямо, не опираясь на спинку кресла, и его голова оказалась на уровне моей груди. Он не смотрел мне в лицо, скорее, куда-то вниз, почти касаясь носом, я задохнулся в запахе его геля для укладки, и даже если что-то хотел сказать — забыл. В тишине, нарушаемой лишь моими смятенными вздохами, он обнял меня за ноги, наклоняя и заставляя упасть в его объятья. Я слабо застонал, вытягиваясь в его руках, он уложил меня на свои колени, как ребёнка, только я был уже длинноват для ребёнка, со своим ростом и худобой. Теперь он смотрел в мои глаза, смотрел неотрывно, а я хлопал ресницами и тонул в его немного расширенных зрачках, я обожал его, всем своим видом и всем естеством, я не мог это прятать, да и не хотел. Чувствовал, происходит что-то важное, прямо сейчас, между нами, и что бы отец ни прикидывал в уме, взвешивая все за и против, я не мог на это повлиять иначе, кроме как показывать правду. Показывать, раз нельзя было говорить. Фрэнсис улыбнулся, растрепав тяжёлые, пропитанные водой волосы на моем затылке, обвил за шею и притянул к своему лицу, целуя, так страстно и глубоко, как до этого было глубоко его безразличие. Я охнул, раскрывая губы и подчиняясь его натиску, ни одной мысли в голове не было, ни удивлений, ни протестов. Отец жадно сосал мой рот, а я отвечал ему, постепенно заполняясь восторгом и возбуждением. Я не помню, где он прикасался ко мне, но кожа жарко горела под его пальцами, требуя ещё и ещё, требуя продолжения. Поцелуй оборвался, когда его руки перестали блуждать по моим бёдрам, пропали куда-то на секунду… и я вздрогнул от боли, точечной и острой, что это, чёрт возьми? Игла? Голова не слушалась, в ушах шумело, с трудом я приподнялся, чтобы посмотреть. Да, в моем бедре торчит игла, а стеклянный шприц медленно пустеет, впрыскивая в меня что-то прозрачное и красноватое. Папочка? Мне не нужно спрашивать, я понимаю, я уже знаю, пожалуйста, молчи. Поцелуй меня снова, раз уж это всё, что ты хотел дать мне на прощание. Почему сегодня? Почему сейчас? И что я натворил, за что ты меня невзлюбил? Папа… Мой взгляд беспомощен, я так и не изгнал из себя остатки послушания. Мы не скажем друг другу ни слова? Тогда разреши хотя бы мне. — Всё было ошибкой, — шепчу я тихо, стараясь сдержать рвущийся наружу крик, мне больно, но вовсе не от дряни, ворвавшейся в кровь, о нет… — От начала до конца. Кроме одного. Я любил тебя, и этого ты не программировал. Не мог контролировать. Как и не мог стереть или изменить. Я люблю тебя. И это — мой крест. Генерал не отвечал. Только крепко держал меня и ловил мой взгляд, но я смотрел вверх, и потолок чернел как-то по-особенному, поглощаемый в настоящую тьму и холод. Фрэнсис целовал меня снова, мягко накрывая и обхватывая мои губы, но они онемели, игла незаметно вышла из кожи, и я больше ничего не чувствовал, расставшись с ощущениями тела. Только тьма и холод. Холод и тьма. Они приняли меня, сомкнув самые сильные и надёжные объятья.

* * *

Бережно я перенёс его тело с кресла на кушетку. Гладил щёки, покрывая всё новыми и новыми поцелуями. Я был сам не свой, мне хотелось прикасаться к нему так, как я не прикасался даже к самым лучшим любовникам, мне хотелось пить его губы, тёплые и мягкие, кусать и сжимать своими… А они всё такие же послушные. Жаль, что это ненадолго. Сладкий дурман выветривается из крови вместе с кокаином. Ещё максимум полчаса. Хотя на кой хрен мне растягивать удовольствие? Я торопливо исцеловал его всего, облизал нежную шею и мочки ушей, спустился ниже… и мучительно взял себя в руки. Накрыл тело простыней, запер кабинет и ушёл, забыв сигареты. Блэкхарт ждал меня снаружи и отдал свои. Накануне мы помирились, но он всё равно смотрит на меня с опаской и ничего не спрашивает. — Цианистый натрий, — небрежно ответил я на немой вопрос. — Эрик представлял опасность. Кроме того, эксперимент на первом образце часто выходит из-под контроля. Прикажешь ученым взять срезы его тканей и капиллярное серебро для исследований, возможно, мы ещё найдем что-нибудь интересное. И не стоит волноваться обо мне, я в полном порядке. Что у нас на повестке дня? Блак начал доклад, я слушал его грубый голос вполуха и радовался, что ночь скрывает от него моё лицо — мокрое от слёз. Раскаивался ли я? Отнюдь нет. Я курил длинные сигареты, одну за другой, вспоминая блеск тела — идеального до кончиков волос и ногтей, спокойного и преданного мне до последней клетки — а адъютант вел меня к вертолету. Искусственные розы — они ведь не живые. Я никого не убивал. Я сломал пластмассовый стебель. — Фрэнсис, сэр… — в кабине был свет, Блак переменился в лице, подал мне носовой платок, а сам отвернулся от греха подальше. — Ерунда, само высохнет, — я выбросил его платок и улыбнулся. Я не чувствовал жжения в глазах, только слёзы струились по щекам непрерывно. Почему? Да какая разница, даже они скоро кончатся.