«Сегодня сверху будешь ты»: Призраки прошлого (Книга четвертая)

      В дверях незнакомого коттеджа Танака стоял с открытым ртом и выпученными глазами. Вот она, вечеринка его мечты! Настоящая, совсем не похожая на те детские утренники, которые они устраивали с одноклассниками втайне от своих родителей. На тех жалких денс-пати малышня пила сидр, ругалась матом и обсуждала размеры бюстов, длину ног и прочие девичьи прелести, пока жестокие обладательницы всего этого великолепия скромно мялись в сторонке. Самому симпатичному мальчику дамочки щедро строили глазки, а на остальных почти не обращали внимания. Склеить даже средненькую на таких тусовках было для Танаки чем-то из рода фантастики, отчего парень, хоть и с легкой дрожью в коленях, предпочитал идти ва-банк и зарабатывать ожидаемый от ворот поворот от красотки, нежели от девочки с более заурядной внешностью. Отказы были почти безболезненными, а каждое поражение на фронте любовном воспринималось им как очередная победа на дружеском, ведь одноклассники эти маленькие представления просто обожали. Но это было тогда. Со временем многое изменилось: поражения вдруг стали полными неудачами, сердечко — до боли уязвимым, риск — крайне неоправданным, а желание ходить на вечеринки пропало вовсе. Осталось только одно: слово «надо». Ведь это же мода. А в моде нынче секс.       Поджилки драммера тряслись в такт долбящей на всю катушку музыки. Коттедж, что называется, на рогах стоял: выпивка текла рекой, по стенам и потолку бегали разноцветные пучки света, а на своеобразном танцевальном пятаке, которым стал центр комнаты, парни мастерски дрыгали конечностями, выпивали и целовали красивых девчонок. Кстати, последних тут было на любой вкус и цвет, отчего Танаке хотелось умереть прямо на месте. Он уже видел, как самая красивая из них его позорно отшивает, указывает наманикюренным пальчиком в направлении выхода и этот номер становится главным развлечением вечера. Катсу вмиг позабыл про классный пиджак, который не бог весть как, но все-таки придавал ему уверенности, зато вспомнил все свои прошлые неудачи, готовый свинтить сию же секунду. И он бы свинтил, если бы не Кензи и его неизбежное присутствие рядом. Выглядеть тряпкой в глазах этой крутышки не хотелось совсем.       — Ну что? Вперед и с песней? — положил танцор на окаменевшие плечи драммера тяжелые ладони и направил это полуживое тело вглубь комнаты.       — Советы будут? — выдавил Танака на подходе к холодильнику вместо желаемого «Что-то мене нехорошо. Где тут можно поблевать?».       — Расслабься и будь собой, — сунул Кензи голову в морозильную камеру, в которой охлаждалось банальное светлое. Выставил три бутылки на стол, принялся их откупоривать. — Знакомься, общайся, номер попросят — не жадничай.       На этом моменте Катсу громко прыснул и обвел близнеца взглядом, полным скепсиса. Ну да, конечно, попросят. Так он и поверил.       — Главное, не заливай. Говори правду. Не захочешь — смени тему. Или постарайся не конкретизировать. — Раздался хлопок, горлышко одной из бутылок симпатично «задымилось».       — В смысле?..       — Ну, например, спросят тебя: «Чем занимаешься?» Отвечай: «Я музыкант». Не говори, что в школе учишься.       — А если спросят про учебу?       — Скажи, что выпускник. Но не уточняй, чего именно.       — Окей, — протянул Танака, настраиваясь пессимистически. Лаже быть по-любому. Тут он в себе не сомневался. — А если правда таки всплывет наружу, мне конец, да? — стало ему себя заранее жалко.       — Тебе — нет. Это я за своих переживаю. Вдруг про уроки кто спросит. Трындец же человеку, — сыронизировал близнец, и Танака с облегчением выдохнул — снова шутки-прибаутки. Правда, расслабился он лишь на мгновение. Через секунду парень снова трясся.       — А что насчет плана?       — Плана?.. Какого плана? — сделал Кензи глоток горячительного, которое во рту игриво запенилось. Щеки надулись, как у рыбы фугу. Брови над переносицей приподнялись, взгляд ничего не понимающий.       — Не знаю, какого. Ты мне скажи. С утра сам говорил, чтоб я плана придерживался.       — А-а, это…       — Ну? — прищурился, чувствуя закавыку.       — Забей. Я все уладил.       — Все — это что?       — Раз уладил, значит уже не важно, — закрыл близнец тему и всучил пришибленному барабанщику два откупоренных напитка: — Держи, ссыкло, — потянул его за галстук, словно любимого питомца за поводок, и потащил в сторону белого облака, зависшего над компанией знакомых ребят и девчонок. Те мирно релаксировали на диванах, курили кальян и над чем-то в голос угорали.       Дальше события развивались стремительно. Кензи по-быстрому представил всем новенького, ограничившись незамысловатым «народ, это Катсу», на глаз определил самое выгодное для него местечко и бойко пихнул в грудь, отчего тот на ногах не удержался. Диван под задницей весело спружинил, а пиво, выпрыгнувшее из бутылок, забрызгало сморщившуюся физиономию. Расстроиться Танака даже не успел — мокрый нос заботливо промокнули салфеткой и поинтересовались, все ли в порядке. Голос принадлежал даме. Он обернулся.       Девушка была прехорошенькой. Крупные кольца ее темных волос красиво опускались на хрупкие плечи и с одной стороны были заправлены за ухо, открывая приятное лицо. Щечки украшал легкий естественный румянец, а чуть подведенные черным глаза отдавали медью. Сидела она в позе русалочки, подобрав под себя ноги, и обворожительно улыбалась новенькому.       — Я Эми, — протянула ему свободную ладонь для рукопожатия, и Танака наконец-то очнулся.       — Ка-катсу, — глупо заикнулся и протянул ей пиво, забыв, что держит его в руке.       — Рада знакомству, Какатсу, — хохотнула девчонка над «слоупоком» и забрала бутылку себе, поблагодарив за угощение. — Пополнил ряды «четвероногих»?       — Прости? — не понял парень вопроса.       — Ты с «Псами»?       — А, нет. Я с Кензи, — указал Танака взглядом на друга — близнец сидел напротив и показывал драммеру большой палец: мол, так держать.       — Бойфренд? Герлфренд? — вопросила без тени смущения именно в тот момент, когда Катсу осмелился промочить пересохшее от волнения горло. Естественно, он поперхнулся.       — Он мне, конечно, нравится. Но, пожалуй, не настолько, — решил на всякий пожарный прояснить ситуацию, хоть и сделал это довольно размыто. Зато сострил и произвел какое-никакое впечатление.       Девчонка усмехнулась, а вот Кензи реплику не оценил: скривился (как бы) в наигранном разочаровании и (как бы) в шутку замахнулся на натурала подушкой, лежавшей до этого в углу дивана:       — Не мог потише сказать? Я, может, все еще питал надежду.       Парочка в унисон хохотнула, и Кензи понял, что смотрятся ребятки вместе уж как-то слишком шикарно. Он приревновал, буквально на секунду, но почувствовал это очень отчетливо, словно укол толстой иголкой. Зациклиться на новых не шибко приятных ощущениях танцору не дали. От чужого неожиданного прикосновения его неслабо передернуло.       — Снова обидели? — посочувствовала танцору высокая дистрофичного вида девушка. Стоя позади дивана, на котором он сидел, она положила ладони на его мощные плечи и поглаживающим движением опустила их чуть вниз по груди, изобразив из бледных рук ожерелье. Длинная прядь ее вытравленных краской волос пощекотала его щеку, отчего парень испуганно округлил глаза и опасливо запрокинул голову, плавно скользнув обалделым взглядом от кончика белого локона вверх.       — Ох, мазафака! Детка, что с твоими волосами?       — Они светлые. Все, как ты любишь. Разве нет? — грациозно обогнула диван и приземлилась рядом с другом вполоборота.       — Делать те не хер, — глянул на девицу кисло, помотав головой. Разрешил себя поцеловать в щеку, поздоровался.       Танака картинкой был заворожен. Девчонка казалась ему какой-то странной. Она на девушку-то смахивала слабо, но и мужиком не была. Это был какой-то третий пол, не иначе. Высокая, худая, как селедка, с тощими руками и длинными ногами от ушей; с оголенным пупком и отсутствующей талией. Волосы ниспадали до самой задницы, которую обтягивали бледно-голубые скинни. Складки укороченной блузки цвета мокко на ее костях живописно струились, лифчик-нулевка заметно просвечивал сквозь тонкую ткань полупрозрачной кофточки. Лицо было каким-то неправильным и от этого интересным. На нее хотелось смотреть и изучать взглядом, пытаясь понять, то ли она безумно красива, то ли до ужаса безобразна. На Танаку существо покосилось равнодушными холодными глазами, зато к близнецу прижалась всем, чем могла, и сладко поцеловала его в щеку, заставив Катсу мысленно нахмуриться.       — Не замерзла? — поинтересовался Кензи обманчиво заботливым тоном, окинув придирчивым взором излишне оголенные участки бледной кожи.       Подруга за словом в карман не полезла:       — Пожалуй, да. Намек ясен?       Дальше разговора Танака не слышал, его отвлекли, но кого ему напоминает девица и под кого, судя по всему, косит, догадался.       — Чем занимаешься? — спросила Эми.       В голове парня успела нарисоваться клетка синих школьных брюк, но он потупил совсем чуть-чуть и воспользовался данным ему ранее советом:       — Я… ударник… Да, точно. У нас как бы группа. Завтра выступаем.       — Ух ты! Здорово! — завопила сбоку незнакомка и бухнулась на диван рядом. Девчонка взялась непонятно откуда и ослепила новенького своей лучезарной улыбкой. — Рейко. Очень приятно, — смело схватила чужую ладонь за кончики пальцев и потрепала в воздухе.       — Катсу, — скромно улыбнулся Танака, представившись на этот раз правильно. Бутылку он зажал между ног, которыми нервно отбивал степ. До этого по полу прыгала только одна пятка. Теперь степень волнения возвелась в квадрат.       Девчонка была куклой. Мелкой, грудастой и луноликой. Ярко-пурпурное каре ее круглому лицу совсем не шло, а челка до середины лба делала эту историю совсем печальной. Вязаная туника-сеточка почти прилично прикрывала бюст, зато фиолетовая мини-юбка своими размерами сильно напоминала пояс по каратэ. Была бы девушка хоть чуточку сообразительней, побеспокоилась бы о своей позе, которая оказалась для этого лоскутка ткани слишком неудачной. Впрочем, ей повезло: напротив сидел гей, и его мало волновало то, что он сейчас там видел.       — Во сколько выходите? Не хотелось бы пропустить выступление, — замурлыкала Рейко, словно кошка, и Танака осознал, что понимает только каждое пятое слово. Он слышал примерно так: «Во сколько мяу-мяу-мяу выступление».       — Э-э… Точно пока неизвестно, — ответил он буквально наугад и не ошибся. — Думаю, все зависит от погоды.       — Скинешь мне завтра сообщение? Я дам тебе свой номер, — расправила она перед ним пятерню и мило хлопнула ресницами-опахалами. Танака в ответ захлопал своими.       «Это что, шутка?» — хмуро посмотрел Катсу на близнеца, который еще недавно предполагал именно такой ход развития событий, а после медленно перевел взгляд обратно. Пялился он на раскрытую ладонь девушки так, словно она у него не телефон выпрашивает, а миллион иен взаймы, и всеми силами старался поверить в происходящее.       Напряжение на лице драммера в этот момент читалось просто адское, а скрип шестеренок в его голове не слышал, пожалуй, только глухой. «Либо глазам своим не верит, либо обидеть кого-то боится», — решил для себя Кензи и разбудил обливающегося потом друга громким сухим кашлем в кулак. Выразительно двинул бровями и дернул подбородком на руку девушки, заставив этого тормоза вынуть из внутреннего кармана пиджака несчастный девайс.       Кензи был прав. Танака краснел, воспринимал действительность больше как сон и чувствовал легкую вину перед Эми, боясь, что симпатия (если она, конечно, имеется) из-за треклятого мобильника неизбежно перерастет в отвращение. Последнее он делал совершенно напрасно. Никто его упрекать ни в чем не собирался.       — Ты танцуешь? — поинтересовалась Эми непринужденно, пока подружка лишала телефон Танаки девственности, вбивая в него первый девичий номер.       — Ага. Отвратительно, — не стал Катсу лукавить, надеясь отбить у девушки всякое желание в этом убеждаться.       — Не суть важно, — спокойно объявила она, отставила спиртное на стол и потянула бедного натурала за собой на «танцпол».       — Я следующая, — заняла очередь крошка Рейко и принялась увлеченно украшать скучный черный мобильник разноцветными стразами, которые везде и всюду таскала с собой…       Кензи наблюдал за драммером издалека и параллельно «развлекал» подругу-блондинку кислой мордой и скупым молчанием, пока она тщетно пыталась увлечь его в свой разговор. Парню было не до барышни. В груди ворочалось неприятное чувство и росло там примерно с той же скоростью, что и популярность друга в местных кругах. Ощущение у парня складывалось такое, будто его снова обворовывают, и он бы рад оторвать обидчикам руки, если бы не свои, туго связанные за спиной. Услышать в трубке траурный голос Сеито и очередное не особо радужное «нам надо поговорить» стало бы для него настоящим спасением, если бы он точно не знал, о чем будет этот не предвещающий ничего хорошего тяжелый с бойфрендом неизбежный разговор.       Через час колбасить школьника почти перестало, вибрации в голосе пропали, а его ответы на чужие вопросы стали более логичными и содержательными. Девчонки подходили, проявляли интерес и обменивались с мальчиком кокетливыми улыбками. Парни сначала прощупывали новенького недоверчивыми взглядами, после узнавали, чей он приятель, и в конце концов расслаблялись, крепко пожимая его ладонь. Сам же Катсу неплохо проводил время с Эми и был ее обществом вполне себе удовлетворен. Девушка уже успела выиграть нерешительного натурала в банальные камень-ножницы-бумага у своей розоволосой соперницы, завернув ее кулачок в свою ладонь, и теперь вовсю строила кавалеру глазки. И Танака с радостью бы ей ответил, если бы не одно жирное «но», о которое мальчик спотыкался взглядом, как о кочку ногой. Бровь! Именно бровь близнеца не давала ему покоя. Эта бессовестная морда не повела ею ни разу, пока его блондинистая подруга, она же женская версия Сеитоши Дайски, прикладывала свои наглые ручонки к тому, что ей не принадлежит! Домогательствам уже подверглись одно рэперское колено, одно бедро, живот, грудь, шея, затылок и обе руки полностью. А ему хоть бы хны… Сидит, дует пиво и даже не пытается проявить хотя бы чуточку сопротивления. Че за фигня?..       Катсу на все это дело неосознанно хмурил брови, мысленно возмущался, ползал хмельным взглядом по телу подлеца вслед за бесстыжими конечностями блондинки, делая ставки, как далеко она зайдет и как «глубоко» он ее впустит, и в итоге, что называется, доползался… В один прекрасный момент, когда на дне его первой и последней за вечер бутылки горячительного ничего не осталось, а градус в крови как-то резко взлетел вверх, когда все вокруг, за исключением того, на что он смотрел, стало каким-то размытым и совсем ему неинтересным, когда смех, голоса и музыка превратились в одну сплошную волну шума, воображение Катсу бойко взбрыкнуло, стерев на мгновение с лица земли блондинку и нарисовав вместо нее крашенного невротичного натурала. Рука драммера крепко стискивала бедро близнеца, губы накрывали чужой рот, а шумный коттедж сжался до размеров его персональной в десятке сотен метров отсюда кровати…       Это смахивало на промчавшийся мимо железнодорожный состав, под который Катсу чуть не попал, и теперь в ушах, словно громыхающие вагоны, стучала кровь. Глаза, ослепленные пошлой картинкой, будто яркой вспышкой фотокамеры, медленно лезли из орбит, брови в свою очередь — на лоб. Взмокшие руки лежали на его дрожащих коленях, нервно мяли жесткую джинсу и продолжали потеть. Сердце в груди отбивало неровный ритм, телу было невыносимо жарко в дурацком блейзере, и, что самое печальное, на этом сюрпризы не заканчивались. Исчезать картинка никуда не собиралась, наоборот, отпечаталась в мозгу белым оттиском и начала проявляться. А после с его подбородка заботливо сняли пальцем молоко… Катсу вскинулся.       — Все в порядке? — разбудил драммера ласковый голос Эми.       Сидела парочка на высоких барных стульях возле стойки с выпивкой и непринужденно болтала за жизнь. Последние минут пять говорила только девушка, а вот драммер где-то летал. По возвращении выглядел он весьма странно. Походил Катсу на монашку, решившую выйти на свет божий из своего заточения не в самый погожий день и волею судеб укрывшуюся от дождя в ближайшем секс-шопе. Глаза навыкате, щеки пылают, губы стыдливо поджаты.       — Да… Просто задумался, — натянул он улыбочку, стиснул зубы и силой мысли послал вниз живота срочный приказ: «Умри!» Ожило в штанах все как-то очень несвоевременно. Танака свел на поясе борта длинного пиджака, чтобы полы прикрыли бедра, и постарался выглядеть естественным. В сторону дивана он больше не таращился, но и на внешние раздражители реагировать перестал, даже несмотря на то что этими раздражителями были милые, красивые девушки. Он вспоминал странное видение, понимал, что думает о друге не в том ключе, в котором думал о нем прежде, и искал причины этого острого приступа легкой формы педерастии. Первым подозреваемым в произошедшем стал алкоголь. Надо трезветь, быстро сориентировался Танака и спешно умчал в ванную. Когда ледяной водой вымывать из головы было уже нечего, Катсу вышел в холл снова и украдкой кинул быстрый взгляд на объект своих мимолетных страстных фантазий, проверить, ушло ли наваждение. С наваждением было неясно, а вот сам близнец куда-то исчез. Танака почувствовал необъяснимое опустошение и понял окончательно: все плохо…       Объявился танцор где-то через час, а то и позже. На скисшего, как молоко, друга он даже не взглянул, зато к блондинке подлетел сразу же. Пригнулся, что-то шепнул ей на ухо, а после потянул девицу на второй этаж. В руке близнеца лежала узкая ладонь девушки, на плече покоился ремень большой дорожной сумки.       Катсу с трудом оторвал прилипший, как тягучая карамель, взгляд от парочки, сокрушенно опустился на высокий стул у бара и с видом «щас слижу» уставился на бордовую кляксу на полу, по форме напоминающую разбитое сердце — кто-то пролил красное вино.       Эми обреченно вздохнула и незаметно для спутника хохотнула над собой же в сторону, вспомнив свой утренний разговор с близняшкой.       — Это кто? — заинтересовал ее лохматый мальчик на видео, которое Кензи пересмотрел раз сто, пока бессовестно отлынивал от репетиции. Он просто крутил ролик по кругу и самозабвенно ржал над происходящим на экране.       — Друг. Нравится? — пришел Кензи в себя и с энтузиазмом задергал бровями, вспомнив, что как раз собирался подыскать Танаке подходящую пассию на вечер. А тут прямо повезло, сама нашлась.       — Симпатичный. Познакомишь?       — Да не вопрос. Правда, ничего не обещаю. Мне кажется… ему нравлюсь я. Зырь, как вцепился, — увеличил на телефоне изображение, где его распластанное на снегу тело страстно обнимали, и снова заржал.       Эми восприняла глупую шутку друга как шутку и теперь крупно об этом жалела. Да, застенчивый, да, несмелый, но причина не отвечать на откровенный флирт или же вовсе его не видеть явно в чем-то другом. Сейчас ситуация более-менее прояснилась. Уж больно красноречивым был этот взгляд новенького, адресованный близнецу и его подружке. Зато теперь взять инициативу в свои руки и расставить все точки над i было для девушки проще пареной репы, что, собственно, она и сделала. Эми не стала бросаться на мальчика с вопросами, ответы на которые он и сам вряд ли знал, и подошла к проблеме с профессиональной политкорректностью и умом, предоставляя ребенку право собственного выбора. Чтобы он сам его сделал. Чтобы сам все решил.       — Кажется, у твоего друга проблемы. Не хочешь с ним поговорить?       На неожиданно поступившее предложение полные обиды глаза покосились в сторону коридора на втором. Катсу не понимал, почему клевая вечеринка вдруг стала таким отстоем. Ему не хотелось никуда. Ему хотелось домой, к бабушке, и большой стакан молока на ночь, как это бывало обычно, когда его отшивали. При этом парень знал наверняка, если он ляжет спать, то уснуть сможет вряд ли. Одно дело признаться и получить отказ, а другое — даже не рискнуть открыть свои чувства тому, кому они были адресованы.       Пока драммер решался, Эми вынула из кармана узких брюк помаду и принялась аккуратно выводить на чистой салфетке ряд цифр.       — Вот, — насадила она колпачок обратно, когда закончила, и передвинула заветный бумажный квадратик в центр стола, — это мой номер. Если спустишься через пять минут, он твой. Что скажешь?..

***

      Прежде чем найти нужную комнату, он ошибся дважды и оба раза чуть не ослеп. Катсу не предполагал, что любовью можно заниматься на потолке (ну, или почти на нем), сегодня он в этом переубедился. Третья спальня оказалась правильной, но, пожалуй, только то, что происходило здесь, произвело на него самое неизгладимое впечатление. Плечи застывшего в дверях драммера непроизвольно опустились от накрывшей его очередной порции необъяснимого разочарования, сердечко дало сбой в работе и забилось как-то невыразительно и тихо, будто готово было затормозить.       Танцор сидел на кровати, широко расставив ноги, а между ними обосновалась белокурая нимфа. Стоя на коленях, девушка методично посасывала… нижнюю губу мальчика. Вроде не страшно, но судя по тонким бледным пальцам, мнущим мужское достоинство через хлопковую ткань серых брюк, это был только аперитив. Отвечал Кензи лениво, а скорее, тупо позволял делать с собой все что угодно. Глаза он держал закрытыми, а на месте девицы представлял горячий, влажный мужской рот. Все.       Никто из них двоих в комнате чужого присутствия не ощутил, а вот то, что музыка задолбила громче и стала отвлекать его от процесса, Кензи все-таки уловил. Отчего поднял ресницы и обвел пришельца совершенно ничего не выражающим взглядом.       — Надо поговорить, Кензи, — сам не понял Катсу, зачем вообще это сказал, вместо того чтобы не позориться и незаметно смыться. Он понятия не имел, о чем теперь будет этот разговор, но, посмотрев на девчонку, будто прозрел — лишний здесь вовсе не он.       — А подождать не судьба? Я как бы ща немного занят, — отозвался танцор недовольно, словно Танака не Танака, а горничная, не заметившая на двери табличку «Не тревожить». Курица слепая.       — Не судьба. Это срочно, — возразил твердым тоном и выдержал на себе жесткий взгляд карих глаз.       Кензи нервно выдохнул через нос, но пошел на уступки. Пересиливая себя, принужденно улыбнулся девушке и нежно попросил ее исчезнуть. Дама, поняв, что сегодня ей не светит, грациозно поднялась на свои десятисантиметровые каблуки, хотя и без них была той еще дылдой, и гордым широким шагом продефилировала на выход. Особа не проронила ни слова в адрес бестолкового школьника, но, кажется, Танаке удалось прочитать все ее мысли по убийственному выражению лица, пока она проплывало мимо. Ничего приличного там не было.       — Ну?.. — припечатал Кензи барабанщика тяжелым взглядом, как кирпичом, когда дверь за блондинкой громко захлопнулась.       — Чего произошло? — начал парень издалека и мягко. Он верил, сейчас ему дадут развернутый вразумительный ответ и лед в глазах напротив растает. Ни черта подобного.       — А чего произошло?       — Когда это ты стал натуралом?       — Я им не становился.       — Тогда что это было?       — Взаимовыручка, — пояснил раздраженно. — Мне нужны утешения, ей — мое внимание. Чего непонятного?       — Непонятно, зачем тебе утешения.       Кензи взял длинную паузу. К услугам подруги он прибегал нечасто, только тогда, когда жизнь оказывалась полным дерьмом. Последний раз подобное случалось чуть более полугода назад. Тогда Сеито подкатывал к Ичиро, а младший Токояма чувствовал себя третьим лишним во всей этой дурацкой истории. Теперь все было гораздо печальнее. Если в прошлом трагедия была сопоставима лишь с мелкой царапиной, то сейчас походила на внушительный ожог. Ошпарился парень. Кипятком. И на пострадавший участок кожи сдуру пластырь налепил — огроменный такой кусок, клейкий, — зато последствий в виде отвратительных волдырей никто не видит. А Танака своей настойчивостью требовал этот пластырь аккуратненько снять и ранку продезинфицировать, чтоб в дальнейшем к ампутации конечности прибегать не пришлось. «Оукей», — закатил близнец глаза и вынужденно сдался, содрав липкую полоску одним махом.       — Мы с Сеито расстались, — поджал он губы и потупил голову. Больно и стыдно — отстой, а не лечение.       Катсу замер, обескуражено вылупив глаза. На его несчастье маленькая ранка оказалась здоровенным увечьем, а у него вместо аптечки и обезболивающего шикарный букет подорожников. Парень громко сглотнул.       — Расстались или… сильно поругались? — не решился он на преждевременное сочувствие и сделал уточнение. Это была плохая идея. Кензи вспылил.       — Расстались! Послал он меня! Доволен?!       — Нет. Мне жаль, — буркнул быстро и умолк. Невольно возникло дикое желание стянуть с глупой башки головной убор и почтить потерю близнеца минутой молчания. Он едва удержал руки за спиной.       Кензи посмотрел на съежившегося от неловкости драммера пустым взором:       — Теперь ты в курсе. Я свободен?       — Давай поговорим, Кензи.       — О чем, Катсу? — протянул устало, роняя голову набок. Он правда не понимал, к чему вся эта бессмысленная болтовня. Точнее, понимал и прибегал к методу словесной терапии, когда помощь нужна была другим, но в своем случае всегда предпочитал подобным излияниям физические утехи. Ичи это знал. Проще было залезть брату в штаны в такие моменты, чем в душу. Но Танака судил по себе и вспоминал словесную поддержку того же Юске. Она всегда ему помогала.       — О том, что случилось. Выговорись. Будет легче.       — Не будет.       — Будет. Просто попробуй, — уговаривал изо всех сил, не сдаваясь и раздражая друга только сильнее.       — Не хочу я об этом говорить! Чего приебался?! — вскочил тот с кровати и заметался по комнате, как бешеная псина. — Это не для меня! У меня свои методы борьбы с депрессией! Я не собираюсь реветь в три ручья! Я хочу хороший минет!       — Она же в тебя по уши, олень ты тупой!       — И что?!       — А то! Ты этим пользуешься, Кензи! Знаешь же, что никогда не сможешь ответить ей взаимностью, и при этом так себя ведешь! Нельзя так! Это неправильно!.. Черт, почему я должен объяснять тебе такие элементарные вещи?! — замутило Катсу от собственных слов. Он что, с ребенком говорит? Ну в самом, блин, деле!       — Так не утруждай себя, детка. Мне хочется блевать от твоего благородства, — произнес со сладостно-злобным выражением, и Танаку впервые затрясло от этого милого обзывательства.       — А мне — от твоего поведения.       — Тогда пиздуй на хуй отсюдова. Никто тебя тут не держит, — намекнул на то, что кое-кому пора домой, и сам двинулся на выход, искать утешения во рту безответно влюбленной в него девчонки, ну, или на крайняк на дне глубокой бутылки спиртного.       Жесткие пальцы неожиданно больно стиснули его локоть и бойко дернули назад.       — Матом не ругайся, — наконец-то почувствовал Танака себя взрослым и машинально выправил плечи. Это был прилив сил! Захотелось выйти наружу и посворачивать ко всем хренам, мать их, горы! Правда, в глазах напротив он по-прежнему выглядел напыщенным цыпленком, возомнившим себя важной птицей.       — Съебись, сказал, — не восприняли мальчонку всерьез и наградили насмешливым взором. А зря!       За очередное некрасивое словцо танцор вмиг поплатился. На грудь близнеца легла жесткая ладонь и одним уверенным толчком пришпилила его к ближайшей стене. Он и не предполагал, что этот олененок Бэмби вообще способен на резкие выпады, поэтому даже не пытался до этого напрячься. Сейчас же парень был вынужден изменить свое решение и показать этому прыщу, кто тут старше и амбалистее.       — Задрал! — смахнул с себя тяжелую руку и схватил оппонента за грудки. О дверь с грохотом ударились две лопатки, из легких драммера вместе со стоном вырвался сгусток горячего воздуха. — Не беси меня, Катсу! И глазом моргнуть не успеешь, как на ее месте окажешься! Я, блять, не шучу! — поднажал близнец сильнее и вдруг услышал себя со стороны. Мерзость, — распробовал он собственные слова на вкус. Скривился в отвращении и резко отстранился от Катсу, отведя пристыженные глаза вбок. — Блять, с хера ты вообще сюда приперся?! — отчаянно попытался перевести стрелки. Дескать, если бы не твой приход, я бы этого не сказал.       — Да потому что это у меня проблемы! Это мне надо с кем-нибудь поговорить! Мне, придурок! Ясно?!       — О чем?! О том, что ты ни бельмеса, когда дело касается баб?! О том, что тебя снова отшили?! — уставился в рот напротив с желанием сунуть в него соску. Сколько можно ныть и вести себя как размазня?! Достало! Только вот откуда Кензи было знать, что проблема Танаки на сегодня вовсе не баба, а друг-идиот? Ситуация прояснилась ровно через секунду.       — О том, что я променял свидание с красивой девчонкой в будущем на разборки с тобой сейчас! О том, что считаю твое расставание с Сеитоши лучшей новостью за всю гребаную неделю! О том, что твое последнее предложение кажется мне весьма заманчивым! Смекаешь?! Меня к тебе тянет, козел ты кривоногий! Уже целых два с половиной часа! А я даже на алкоголь списать это не могу, потому что трезв как стеклышко!       Пол под подошвами двух пар ярких кроссовок дрожал в такт громыхающей внизу музыки, в соседней спальне, судя по громким девичьим стонам, происходило что-то интересное, в груди музыканта бешено тарабанило сердце, в груди танцора оно на мгновение остановилось.       То, что Катсу сказал все это только что вслух, он и сам понял не сразу. А когда понял, прогнал фразочку про заманчивое предложение через себя снова, заключил, что самое время напиться и лишить себя памяти хотя бы этим незатейливым способом, и, чувствуя, как вместе со словами его покинули вся его несвоевременная уверенность в себе и излишняя смелость, оторопел. Заметно съежился в плечах, опасливо выставил перед собой ладони и сделал осторожный шаг назад, словно перед ним не человек, а монстр.       — Прости, — произнес как-то робко и заморгал на Кензи нескрываемо испуганно, мечась взглядом по его со слегка охуевшим выражением лицу.       Кензи таращился на, похоже, шокированного собственными словами драммера квадратными от удивления глазами, естественно, застанный неожиданным признанием врасплох, и сам пока не очень понимал, что толком чувствует. Во-первых, потому что обида, скорбь, опустошение от пережитого в недавнем прошлом потрясения никуда не делись, они не были вытеснены чужим откровением, но откровение стояло рядом, а может, лежало на другой чаше весов, было не меньших размеров, чем опустошение, и сейчас, пожалуй, где-то даже на грамм перевешивало то, что волновало его минутой ранее. А во-вторых, потому что Кензи до последнего думал, что тяга Катсу к нему в день прилета была вызвана именно седативными. Он был уверен, парня просто знатно глючит, он видит перед собой какую-то обалденную красотку, утыкается носом именно в ее мягкий гладкий животик, тянется соблазнительными губами именно к ее сладким, наверняка вымазанными в его ведении розовым со вкусом фруктов блеском губам и так хочет их поцеловать, лежа рядом с ней в постели; был уверен, что именно ее он тогда и поцеловал… отчего быстро выкинул из головы запретное хоть и такое целомудренное, но все же состоявшееся тогда прикосновение, дабы и самому совестью перед Сеито не мучиться и Танаку этими излишними деталями после не напрягать. Он был в этом уверен. А может, предпочитал думать именно так... Чтобы не мечтать и не надеяться, чтобы не мучиться совестью вообще ни перед кем и оставить все так, как есть, просто потому что так… благороднее, что ли…       Сейчас Кензи взял себя в руки, стряхнул с лица наверняка охуевшее выражение, аналогично выставил перед собой ладонь, пытаясь этим жестом мышонка угомонить, и машинально сделал шаг ему навстречу.       — Так, спокойно, детка…       — Прости. Я ваще не знаю, зачем я ща это сказал. Ты же с парнем только что расстался, — затараторил Катсу, узрев истину как-то поздновато, и взволнованно замахал перед собой ладонями, протирая невидимый между ними забор, чтоб стал видимым и вырос непреодолимой для Кензи преградой. — Наверное, тебе и правда лучше сейчас побыть одному. Или с подружкой. Я ее позову.       — Заяц… — снова сделал Кензи шаг вперед.       — Не знаю, о чем я думал. Правда, — говорил Катсу теперь лично с полом. — Тебе же плохо. А у меня… недержание, походу. Точно. Вечно всех своими откровениями прессингую. Шикарные брови… отличный пресс… ты мне нравишься… — хохотнул и постарался выехать на шутовстве.       — Эй…       — Со мной такое постоянно происходит, так что забей. Тем более, это всего лишь два с половиной часа. Сейчас я пойду домой, просплюсь, а завтра об этом даже не вспомню. Вот увидишь, — взглянул на танцора затравленно, натянул фальшивую улыбочку и понадеялся, что утром не проснется вообще. Сейчас ему это казалось идеальнейшим выходом из дурацкого положения.       — Катсу, блять! — снова обозлился Кензи, стиснул зубы нервно и запсиховал уже от того, что не может привести драммера в элементарные чувства.       — До завтра, — попытался пришибленный открыть дверь, на которую вновь напоролся лопатками и задницей, свернуться в клубок и укатить на хрен из этого странного места от этого странного парня, доведших его до состояния невменяемости.       Кензи устало закатил глаза к потолку, понял окончательно, что словами до Катсу сейчас точно не достучится, и решил прибегнуть к шоковой терапии. Отчего потянулся к шее драммера под его же озадаченным взглядом, сжал атласную ленту узкого черного галстука возле узла и дернул на себя. Ладонями Катсу схватился за чужое запястье, отчаянно пытаясь быть не придушенным, губами ударился о губы Кензи и жалобно проскулил в настойчивый рот. Вспомнил, как дышать, когда напор слегка ослаб, и дрогнул всем телом, почувствовав прикосновение к пояснице расправленной пятерни. Кензи выпустил галстук из рук, склонил голову набок чуть глубже и, разомкнув зубы, заставил Катсу разомкнуть свои, а еще опустить ресницы самозабвенно. Катсу не сопротивлялся, никуда не шарахался, пребывая в каком-то блаженном оцепенении эти долгие секунд двадцать или больше, пытаясь понять, когда же все-таки переживал нечто подобное, вспоминал только видение и снова молоко, отвечал на мягкие движения языка своим неуверенно и в попытке отстраниться получал новый напор. Снова вынужденно отвечал, все еще жутко смущаясь.       Кензи захмелел. Ощутил, как к грамму на чаше с признанием прибавилось еще десять, почувствовал этот приятный намек на исцеление буквально физически и захотел еще дозу волшебной живительной манны. Отчего, не в силах закруглить сладкий затянувшийся поцелуй, прижал к себе милого, трясущегося, как русский той-терьер, мальчика теснее, сразу об этом пожалев. Ладонь Катсу вмиг легла на бугристое плечо и выразительно на него надавила. Кензи отлип. Но полностью не отстранился. А продолжал касаться кончиком носа спинки носа явно забывшего как его зовут драммера.       Катсу молчал. Переваривал случившееся, не поднимая на Кензи глаз вообще, но и не отворачиваясь, видел его губы рядом со своими и понимал, что не чувствовал сейчас по факту ничего омерзительного. Сравнивал с тем, что испытывал, целуясь когда-то с девчонками, и разительной разницы между поцелуями не видел в принципе. Вернее, видел. И то, потому что это был именно Кензи — его негласный кумир, такой классный и крутой, хотя немножко и дурак, если его вывести из себя, как, наверное, и все остальные люди в этом мире.       Кензи же вспомнил себя. Себя в одиннадцать. Свою растерянность, когда осознал, что ему нравятся вовсе не девчонки. Прикинул, что примерно испытывает сейчас Катсу, и не стал делать из этого сенсацию, поступив мудро.       — Странно? — произнес он мягко, сведя всю агрессию к нулю еще на стадии поцелуя, и приподнял уголок рта, неслучайно демонстрируя свой мирный настрой.       Это помогло.       — Сам не очень понял, — признался Катсу честно.       — Или странно, что не странно?       — Скорее что-то типа этого, — усмехнулся в пол, жутко стесняясь откровенничать, краснея и, тем не менее, говоря.       — Не парься, заяц. Ты всего лишь би.       — Ага, би… Мне пять минут назад симпатичная девчонка номер свой обещала, а я тут. С тобой. Занимаюсь… хер пойми чем.       — Значит я симпатичнее.       — Да иди ты… — Снова смешок, и несильный удар кулаком в упругий живот.       — Хмм… — положил Кензи руки на пояс Катсу как-то непринужденно, словно они милующаяся давно встречающаяся парочка, и стал издеваться, но кокетливо, мастерски разряжая накалившуюся обстановку. — Кстати, а знаешь, реально помогло. Я прямо человеком себя снова почувствовал. Нормальная такая у тебя терапия. Знал бы раньше, сразу бы к тебе обратился.       — Завались, придурок, — хохотнул Катсу, пряча улыбку, неловко скрестив руки на груди, но не выворачиваясь.       — И часто ты так друзей утешаешь?       — Постоянно, блин. Только для этого их и завожу.       — Теперь хоть буду знать к кому обращаться, чтоб и с пользой и удовольствием, так сказать. Ка-а-айф…       — Кензи, блин… — сдался Катсу первым и небольно боднул танцора лбом в лоб.       — А раньше с тобой подобное уже происходило? — поинтересовался Кензи как бы между делом, стараясь не придавать вопросу огромной значимости, чтобы парень расслабился и ответил честно. Выговорился. Что-то для себя определил. Взглянул на свои интересы с новой непривычной для себя стороны. И принял это не как минус или недостаток, болезнь или дефект, а как что-то хоть и значительное, но естественное. А еще научился с этим нормально существовать.       — Вообще ни разу. Постой… — вскинулся Катсу на танцора серьезно. — Ты про поцелуй с парнем? Или…       — Та-а-ак, — округлил Кензи глаза, сам невольно открывая для себя новые стороны этой «невинности».       — Это было раз!       — Ого.       — То есть два…       — О как, — действительно прифигел, даже слегка расстроившись. А он так бы хотел быть у него первым, а еще лучше, конечно — единственным.       — Я ничего не почувствовал! Правда! — с чего-то вдруг всполошился, после понял, что никому ничего не должен, и пришел в себя. — Это я что, оправдываюсь, типа?..       — А сейчас?       — А?       — Что-то почувствовал?       — Нет, — соврал на автопилоте и тут же исправился. — Не знаю… Да. Наверное.       — Что?       — Что… то…       — Не понял?       — Мм…       — Значит надо разобраться, — кивнул Кензи с уверенностью слесаря, кивнувшего работодателю, у которого образовалась несвоевременная протечка. В трубе. За стеной. Покрытой новеньким кафелем. Мол, придется долбить…       — Дурак, — уловил Катсу, что его бездарно разводят на продолжение, но не обозлился, а снова хохотнул и залился краской.       — Чего? Не хочешь поэкспериментировать?       — Мм?       — Я весь в твоем распоряжении. Свободен и ничем не обременен. Удивительное совпадение, правда?       — Ага, ты же просто нуждаешься в утешениях.       — Ну так пользуйся моментом, детка. Я же не запрещаю.       Катсу подвис. Эти ни к чему его не обязывающие эксперименты его одновременно успокаивали и напрягали. Успокаивали именно тем, что ни к чему не обязывали. Это же круто — попробовать, прощупать себя на эмоции, набраться впечатлений и забыть, если не зайдет и если это вообще покажется чем-то противоестественным. Напрягали же тем, что Катсу чувствовал свою к Кензи симпатию слишком уж отчетливо. Вряд ли бы он променял отношения с девчонкой на разборки с Кензи, если бы его к нему не тянуло платонически. Но оттого, что эта симпатия невзаимна, слегка терялся. Ему хотелось большего, а не заниматься благотворительностью, презентуя свои нежности другу ради его благополучного самочувствия. В общем, чувств хотелось. Или самое идеальное — небесчувственных экспериментов.       Подождав активности от неуверенного в своих желаниях бисексуала, Кензи понял, что ждать будет вечность, и начал действовать сам. Сейчас он смотрел на ситуацию глазами самого Катсу, конечно, его хотя, но не желая отпугивать мальчика, своими агрессивными поведением и напором, от всех мужиков разом. Точно шарахнется. Заставит себя мимо девчонок вообще не смотреть и выберет в итоге себе нелюбимою просто потому, что так проще и безопаснее. Поэтому Кензи старался себя контролировать, терпеть и быть мягким. Он не рассчитывал на то, что станет для Катсу единственным и неповторимым на веки вечные, вообще больше, чем на пару смачных поцелуев, сейчас не рассчитывал. А то это же каким везунчиком надо быть, чтобы разорвав одни отношения, тут же начать другие, и не абы с кем, а чуть ли не с парнем своей подростковой мечты? Обычным, открытым, без бзиков и заморочек, без недотраханных бывших и без дурацкой натуры ебать мозги всем и каждому, просто потому что по-другому не получается; а еще смотрящего на Кензи слегка фанатично, на его пресс, на то, что он обнимал в танце саму Аи; заставляющего его чувствовать себя не тупицей недоразвитым, а гордиться своими достижениями везде и всюду, даже самыми незначительными, но так восхищающими других. Да, он понимал, сейчас где-то глубоко внутри, что Сеито не был настолько ужасным и совершенно бойфренда не понимающим, ущемляющим его достоинства и вечно акцентирующем внимание на его недостатках, но именно сейчас предпочитал не думать о блондине в положительном ключе совсем, предпочитал вытаскивать на поверхность только минусы этих несложившихся отношений, которые разрывать было действительно больно несмотря ни на что. Так ему сейчас было гораздо легче — воспринимать бывшего как большой минус, а их расставание — как огромный плюс. А на Катсу Кензи смотрел, как на счастливый выигрышный билетик, подаренный ему на прощание именно Сеито. Потому что, если действительно задуматься, то ведь так оно по сути и есть… Теперь цель у Кензи стояла этот билетик не посеять, чтобы благополучно получить выигрыш и использовать его с пользой, построив новый дом там, где только что произошел уничтоживший все его имущество страшный пожар.       Именно с такими мыслями Кензи и коснулся уголка рта Катсу скромно. Даже благодарно за то, что именно он оказался в той желтой папочке бывшего, а теперь стоял здесь, со своим самым восхитительным глупым в мире признанием. Повернув лицо так, чтобы было удобно прижаться к центру соблазнительных губ напротив, Кензи уставился на них призывно и дал возможность Катсу решиться на этот шаг самому. Катсу решился. Поцеловал танцора еле-еле, быстро, как-то играючи, словно привыкает и пока вообще думает. Прижался снова слегка и мягко, очень осторожно, смакуя нежное прикосновение. И в третий раз, под другим углом, закрыв глаза и разомкнув губы, позволив Кензи поцеловать себя уже смелее. Теперь Кензи контролировал себя честно с трудом. Втолкнулся языком нетерпеливо и глубоко, но не отпугнул Катсу, а мастерски увлек в процесс, все же желая продемонстрировать, что драммер в своей симпатии далеко не одинок.       Катсу поцелуй захватил, он положил руку на грудь Кензи непроизвольно, но, случайно напоровшись ладонью на напряженный под тонкой майкой сосок, отдернул, словно ошпарился. Ее ловко поймали и, окольцевав запястье, прижали к сгибу шеи. Катсу повиновался. Нащупал жесткие за затылке танцора волосы кончиками пальцев случайно, зарылся в них уже по своей инициативе, а второй ладонью ухватился за наглую ручонку Кензи, забившуюся под полы черного пиджака и смело ощупывающую жесткий бок. Но не убирая ее, а будто контролируя.       Желудок драммера сжимался от волнения в комок, в груди ненормально колотило сердце, ноги подкашивались. Но отвечать на поцелуй ловкими вывертами языка ему это нисколько не мешало. Целоваться Катсу нравилось, нравилось чувствовать, как от него требуют продолжения. Ему нравился сам поцелуй: глубокий, жесткий, без килограммов помады во рту.       Тестостерон же танцора чуть ли не из ушей пер, сладкий хмель в голове стирал границы приличия и подталкивал парня к более активным и смелым действиям. Желая близости, он усилил напор ртом, начиная откровенно жадничать, и, подцепив пальцами подол футболки Катсу, как бы невинно пополз по оголенному торсу вверх. Нащупал большим пальцем сосок и был вмиг выплюнут.       — Эй-эй-эй, — запаниковал драммер, когда понял, что эксперимент выходит за рамки его о нем представления, совсем одурел, когда футболку задрали смело до подбородка и нагло приложились губами к розовой горошине. — Кензи, блин! — съежился Катсу на автопилоте, распахнув глаза изумленно. Кое-как оттолкнул танцора с нажимом на горло, поймал его затуманенный происходящим взор и снова лишился возможности возражать, заткнутый чужим ртом. Понял, что прикосновение к соску было не таким уж и жутким, наоборот, каким-то возбуждающим, даже очень, отчего обвил шею Кензи руками, одновременно боясь его выпускать, как бы снова из поля зрения не исчез, зато предоставляя тому возможность шарить своими руками по обнаженной пояснице. И реально полагая, что от интима посерьезнее, к которому он, пожалуй, пока готов не был, его это как-то спасет…       Беспредел ждать себя не заставил. Вскоре пальцы Кензи переползли драммеру на голый живот, нащупали ремень, вытянули один его длинный конец из пряжки и выдернули пуговицу на джинсах из петли. Катсу снова обалдел, снова протестующе замычал, вроде пытаясь отлипнуть, но поцелуй в этот момент будто специально углубили, и схватился трясущимися руками за напряженные запястья шарящих возле его паха рук, особо этим ничего не добившись. Молнию брюк вжикнула, широкая резинка боксеров, поддетая ловкими пальцами, отошла от кожи приятно тянущего в этот момент живота.       Глаза Катсу распахнулись пуще прежнего, дыхание он на автомате задержал. Набухший член забрали в ладонь уверенно и стали нетерпеливо ласкать пальцами.       Смятение драммера вмиг сменило наслаждение, он подставил под губы танцора шею, уперся в его плечо подбородком, закусив нижнюю губу, и даже позволил себе тихий стон. Кензи осмелел. Непринужденно отлепил Катсу от двери и, неспешно перебирая ногами по полу, увлек вглубь комнаты, продолжая ласки. Притиснул обмякшего на нем парня икрами к изножью кровати и, выпустив его член, приступил к процессу не менее приятному, обнажения, естественно, не своего. Потянул за ворот пиджака сзади вниз, пока Катсу слегка опьяненный ранее происходящим беспомощно мотал головой из стороны в сторону, при этом не особо мешая Кензи делать с ним все что угодно.       — Может, не надо, а? — выдавил Катсу жалобно и так вяло, будто ему вкололи приличную дозу успокоительного.       — В жизни не поверю, если скажешь, что не хочешь.       — А что не готов?..       Физическая сторона процесса Катсу действительно, мягко говоря, пугала. Остальные проблемы на фоне этой казались полной ерундой, да и вообще не проблемами. Рога мальчики, по сути, никому не ставят, друзья Катсу поддержат его по-любому (если не все, то Юске уж точно), ну а что до родственников, то бабушка уже год как уверена, что внук с Рыженьким мутит. А дед, знатный тролль, на жалкие попытки Танаки доказать обратное только подливает масла в огонь: «Лучше уж голубок, нежели импотент. Бу-га-гашеньки!». Остаются фанаты. Эти разорвут его на части, даже если узнают, что он встречается со столбом, конечно, при условии, что они у Танаки вообще появятся. Но в отличие от Катсу Кензи проблем и в сексе не видел.       — Не вопрос, заяц. Сегодня сверху ты.       — Сегодня?.. — заморгал Танака на танцора в очаровательной озадаченности. — Говоришь так, будто завтра твоя очередь.       — Все зависит от того, вспомнишь ли ты завтра о том, что было сегодня.       — А?..       — Будешь жалеть, сделаю вид, что ничего не произошло, — умолк, уверенный в том, что это сработает.       И тут Катсу снова подвис, снова в душе разочаровываясь и воспринимая вроде бы приятное предложение как не отпускающее Кензи желание тупо потрахаться. Отчего Катсу не выдержал, взглянул на Кензи с видом затравленного зверька и, готовый услышать правду, а после уйти со спокойной слегка потрепанной душой домой, потому что делать такое ради моды и интересов он и правда не хотел, простонал:       — Я тебе нравлюсь, Кензи?.. Хоть чуточку? А? Только честно? Или ты реально сейчас… просто утешаешься?       — Ох, детка… — приложил Кензи ладонь к щеке драммера и, полюбовно огладив большим пальцем его скулу, прижался лбом к его лбу.       — И что это значит?       — Неделю.       — Что… неделю?       — Нравишься неделю, — сложил в уме эти три дня, тот, когда они познакомились, и тот, когда его угораздило открыть Сеитовскую желтую папочку.       — Как… неделю? — не поверил Танака в услышанное и произнесенное словно в бреду, и захлопал глазами непонимающе.       — Ладно, я округлил.       — Слушай, Кензи, если это твоя очередная тупая шутка, то она снова не удалась.       — Нормальные у меня шутки! Это — во-первых. А во-вторых, не шучу я. Не веришь… Веснушке позвони. Он подтвердит.       Это было первым, что пришло ему в голову. Вернее, вторым. Первым был «недельный» стояк, о котором говорить сейчас было как-то не к месту. Оставался шутливый разговор в самолете, где мелькало что-то наподобие «а он ничего» и явным доказательством уж точно не являлось. Но выбирать Кензи не приходилось. Он был уверен, звонить Танака Юске не будет, а поверит близнецу на слово, услышав только имя друга, ну, или его милый никнейм.       — Юске?..       — Именно.       Танака полез за телефоном — трюк не удался. Ведь и правда засомневался в правдивости сомнительных доказательств. Как это неделю? Как это нравится? Такому парню? Парню, который встречался с самим Сеитоши Дайски? Звездой… И этому классному парню нравится неудачник, которого отшивало примерно столько же девчонок со сколькими переспал тот же Маса? Да как такое возможно вообще?..       — Ладно, он не подтвердит! — схапал Кензи мобильник драммера и отшвырнул его на кровать нервно. — Но только потому, что на дух меня не переносит.       — Все он тебя переносит. Что за бред? — взыграло в Катсу негодование и беспокойство за репутацию ближнего своего.       — Давай смотреть правде в глаза, Катсу. Он меня ненавидит, и это его право. Но если у нас с тобой сейчас случится секс, то посвящать его в детали я тебе крайне не рекомендую.       Глаза Танаки от произнесенного вслух «секс» полезли на лоб, уши припекло, как блины на сковороде.       — Кензи, блин, обязательно форсировать события? Я, может, еще стадию принятия не пережил.       — Обычно это происходит после того, как дело сделано.       Танака бесшумно захохотал, ткнувшись носом в крепкое под ним плечо.       — О! Ты начинаешь понимать мои шуточки! Это точно знак.       — Иди на фиг.       — Реально хочешь, чтобы я ушел?       — Не, ты че, я же тебе нравлюсь, — объявил так гордо, выпрямившись и чуть ли не нос вздернув в этот момент. Все же чувствовать к себе взаимную симпатию было для него чем-то новым и дико приятным.       — Как великодушно с твоей стороны. Тогда я просто полюбуюсь, — продолжил Кензи невинно шутковать и получил за это щипок в бок. Сразу поцеловав на него в ответ Катсу в нос мило. А еще Кензи осознал дивный факт, а именно то, что Катсу — любитель выразить чувства словами. Обсудить, разжевать, расставить все точки над i, не потому что он душнила какая-то дотошная, а просто воспитание у него такое, с симпатичным элементом консерватизма. Ему надо чтобы все было четко, ясно, понятно, а еще благородно, как в сказках и книжках, про романтику… а еще мечи и ножны. И Кензи это уважал. Поэтому решил проявить аналогичное уважение и к Катсу. Не переть как танк, а скромно поинтересоваться:       — Как насчет продолжить? Или отложим до момента, когда будешь готов?       Катсу на поступивший вопрос растаял и заулыбался. Испытал к Кензи за эту аккуратность нежность. Почувствовал себя увереннее, хотя еще секунду назад думал, что ведь можно же и не спешить. Можно ведь вернуться в Осаку и сходить для начала хотя бы в кино. Посидеть вместе в кафе или поиграть на выходных в боулинг. Посмотреть первое гейское порно наедине и записаться на досуге к психологу. Передумать, в конце концов, ведь тоже можно! Но из-за дурацкого такого правильного и так необходимого ему вопроса, все же влекомый элементарным любопытством, сдался:       — Хорошо…       — Серьезно? — Прилив счастья на симпатичном лице.       — Но! — Строгий в упор взгляд.       — Поня-я-ятно… — Слегка поехавшие вниз могучие плечи.       — Ты никогда не будешь припоминать мне наш с тобой утренний разговор по поводу моей ориентации! Понял? Никогда. Даже в шутку! — сделал Танака грозный вид, чтобы его точно испугались.       — Как скажешь, детка, — улыбнулся Кензи расслабленно, вообще не всекая, че несет друг, и уже тая от предвкушения удовольствия.       — Если завтра я все-таки пожалею, ты не станешь меня судить. Обещай. И обижаться.       — Клянусь лыжами… — проглотил Кензи имя бывшего и сменил его палки на собственный сноуборд: — …своей доской. Если не сдержу обещание, сломаешь ее о мой котелок. Договорились?       Последнее условие Танака протолкнул через горло еле-еле. Оно было самым труднопроизносимым и самым важным для него на сегодняшний день.       — Если я буду… плох… — застенчиво потупил голову, собираясь выдавить что-то по типу мстительного «только попробуй поржать», но в последний момент передумал: — …ты будешь симулировать! — выстрелил холодным взглядом меж глаз близнеца, и тот несдержанно хохотнул. Танака с видом напыщенного цыпленка отстранился и уставился на танцора требовательно, мол, клянись. Тот согласно кивнул, лишь бы угомонить неспокойную душеньку, и самозабвенно принялся чмокать мягкие что-то еще бормочущие губы.       — Скажешь что-нибудь напоследок? — попросил Катсу скромно, понятия не имея, что хочет услышать. Наверное, какую-то глупость, чтобы знать точно, все будет здорово, даже если не все будет идеально.       Кензи лукаво осклабился, прижался виском к виску драммера и прошептал ему на ухо то, что от него уже однажды слышали:       — Ты вкусно пахнешь.       Катсу заалел:       — Кошмар…       — Но работает же. Надо будет сказать твоему дружку спасибо, — возникло перед мысленным взором Кензи лицо того, кому принадлежала фраза, и кого еще буквально десять минут назад он ненавидел больше всего на свете. Сейчас ненависть к Като Тосиро перемежалась редкими проблесками какого-то извращенного чувства благодарности за то, что все получилось именно так, и это Кензи определенно успокаивало.       Решив закончить разговор на этой оптимистичной ноте и, широко улыбнувшись, танцор обвил драммера руками, как фонарный столб: одной обхватил шею, второй — пояс, — прижал всего к себе крепко-крепко и накрыл губы так, словно пытался сожрать. Танака пропустил руки под мышками близнеца, обнял его в попытке от себя отлепить, понял, что это бесполезно, и заржал прямо в рот, умудряясь отвечать на самый ужасный засос в мире. Наконец-то лишился бейсболки, которую смахнули с головы на пол непринужденным движением пальцев, и под давлением чужого тела опустил зад на край кровати. Духота в комнате стала почти невыносимой, на висках Кензи проступил пот, майка неприятно липла к телу. Он быстро избавил себя от неудобств, обнажив рельефный торс одним махом, и заметил взгляд драммера вовсе не на своем животе. Катсу сполз им по темной дорожке волос невольно и уставился в район ширинки, нервно сглатывая и ловя себя на мысли, что если бы ему не предложили вариант сверху, то он вполне бы возможно даже подумал… Представил Катсу свою беспомощность под этими властными красивыми мышцами почти легко, возбудился с новой силой, вспомнил горячие на члене пальцы и нетерпеливо лишил влажной от волнения шеи тонкой ленты галстука. А после стащил футболку через голову самостоятельно и смело, чуть отползши по кровати назад.       Танцор довольно осклабился, устроился в ногах музыканта, мягко их раздвинул, пока те, словно крылья мотылька, содрогались в воздухе, и стал избавлять мальчика от оставшегося на нем шмотья.       Желтая кроссовка сделала сальто назад прямо над плечом Кензи, снесла за спиной торшер и удачно задела выключатель, притушив свет до романтического и уютного. Парни хохотнули в унисон и обменялись взглядами, которые при таком свете игриво сверкнули. Белую Кензи отбросил в сторону, чтобы больше ничего не раздолбать. Сжав с боков жесткую ткань джинсов, содрал их с крепких бедер пока без трусов, зная точно, Катсу будет страшно стесняться, неловко прикрываться, и оставил самое интересное на потом чисто для комфорта другого. И все равно залюбовался открывающимися видами. От созерцания сей красоты танцора отвлек посторонний блеск: из заднего кармана стянутых брюк на матрас посыпались многочисленные синие квадратики, что заставило Катсу сконфуженно скривить губы, а Кензи притормозить и поднять пошло бровь.       — Я смотрю, ты большой оптимист, — опустил он уголки рта, сделав умную гримасу, и сгреб один квадратик рукой.       — Это твои джинсы. Забыл? — попытался Танака отмазаться, хотя прекрасно помнил, как набивал карманы этим добром еще перед выходом. Ну а вдруг!       Близнец с деловым интересом поднес презерватив к лицу и стал вертеть его в руках.       — Джинсы-то, может, и мои, а вот размер…       Катсу загорелся от стыда и выхватил вещицу, невольно закомплексовав:       — Заткнись!       — Да я шучу, — обнажил Кензи свои тридцать два белоснежных, заржав в голос, и был награжден мягким ударом пяткой в грудь.       — На кол тебя за такие шутки, придурок.       — Сажай, — поймал близнец буйную конечность, сменил хохот на хитрую улыбку и принялся расцеловывать по-мужски стройную ножку.       Обнаженная натура на кровати была так восхитительна, что прямо дух захватывало. Кензи хотелось закинуть эти ноги себе на плечи, спустить боксеры драммера совсем немного, свои брюки хотя бы до колен и сделать все самому. Нежно вставить, нежно поиметь нежного мальчика. Чтобы постонал, поскулил, повыгибался от непривычных, в первый раз слегка болезненных ощущений и кончил после примерно часика мучительно долгого нежного секса. Но сегодня Кензи был вынужден пожертвовать своими желаниями ради их же общего с Катсу блага. Не страшно, наверстает, сейчас он в этом даже не сомневался.       Когда внутренней стороны бедра музыканта коснулись влажные губы, он взвыл. Кензи фишку просек, поласкал чувствительное местечко языком подольше, переместился немного выше после и под одурелым взглядом драммера строго потребовал:       — Не вздумай кончать, — сдвинул широкую резинку трусов на бедра, окольцевал твердый член рукой и протолкнул в рот сходу до самого основания. Перед глазами Катсу засверкало, словно оборванные электрические провода, кровь закипела в жилах так, что все тело в мгновение взмокло. Веки его смежились, мышцы на животе заманчиво взбугрились, а грудь заходила ходуном. Парень закусил губу и позволил танцору сделать несколько энергичных движений головой. На большее драммера не хватило.       — Стой, Кензи…       Тот принципиально ленивым движением прошелся губами вниз, сделал сглатывание, от которого Танаку невольно потянуло к потолку, и скользнул обратно, выпуская головку со смачным чмоканьем.       — Издеваешься? — таращились на него во все глаза.       — Ага, — снова хохотнул, соблазнительно собрал языком из уголка своего рта слюну и сразу же стал зацеловывать упругий живот, стянув боксеры с ног драммера окончательно.       Хотелось облапать мальчика всего и сразу, пройтись языком по всем холмикам и впадинкам, потерзать ртом соски подольше, но первый раз он и в Африке первый раз. Танаку там и так прилично колбасило, и если в ближайшие две минуты они не перейдут к самой сути дела, то после может быть уже поздно.       У Катсу от происходящего натурально ехала крыша. Чужая эрекция терлась о его пах прямо через тонкую ткань серых брюк, язык, который только что вылизывал его же достоинство, теперь чуть ли не гланды щекотал, и самое тупое, что все это безобразие ему безумно доставляло. Он даже не понял, каким образом на его член надели презерватив, и очнулся, только когда оказался там, где быть должен, сверху. Стараясь не коситься вниз, драммер на ощупь подцепил широкую резинку портков танцора и стащил с него шмотку буквально с маниакальной аккуратностью, высвобождая из тесноты давно вставший колом член. Замер между раздвинутых перед ним бедер в невинной нерешительности, был притянут к бугристому торсу под ним ближе за пояс и даже прижат членом к влажной ложбинке чужой рукой. После чего с нажимом нетерпеливо толкнулся вперед, все еще испытывая что-то вроде легкой брезгливости и сладко ахнул. «Охренеть!» — не сдержал парень мысленного восторга и принялся робко двигаться.       Это было… неумело. Кензи это чувствовал, Танака это понимал. Ему хотелось сделать все красиво и правильно, но тело разуму не подчинялось. Вместо того чтобы осуществлять плавные, размеренные движения возвратно-поступательного характера, он мелко дергал бедрами. Вместо того чтобы властно нависнуть над партнером и нахально заглянуть в карие глаза, зарылся носом в подушку над плечом Кензи. Ему было совсем чуточку стыдно за этот вполне ожидаемый первый блин комом и все-таки очень и очень хорошо. И не только ему. Кензи на отсутствие у парня опыта искренне плевал. Танака был таким… настоящим, черт возьми! До каждой венки, выпирающей на напряженных запястьях рук; до каждой мимической морщинки на лице, появляющейся в особенно глубокие моменты соития; до каждого звучного всхлипа, от которого по телу бежали сумасшедшие мурашки, пока внизу живота томно потягивало. Он чувствовал на себе вес желанного тела, чувствовал каждым сантиметром голой кожи исходящий от Катсу жар, слышал натужное сопение над ухом и не верил, что его может так вот торкать. Обычно в подобных ситуациях до кульминации он доводил себя рукой, а сейчас боялся кончить только от одной мысли о том, кто его пялит.       Катсу горел. Просто плавился от прикосновения чужих губ и рук к шее, плечам, соскам, ягодицам. Слышал глухие стоны, смачные матюги на любимом кривеньком английском близнеца и возбуждался сильнее, когда его там тесно сжимали. Истекал потом страшно и упорно старался не кончить хотя бы в первые пять минут. Поэтому тормозил каждые две, делая небольшую передышку и отводя это время на не случайно долгие поцелуи. Во время одной такой паузы из уст близнеца прозвучало первое неожиданное признание:       — Закругляйся, детка…       — А?! — брови Танаки улетели на макушку, член готов был ниспасть.       — Бэ… Щас кончу… — пояснил парень, и по этажу разлетелся раскатистый громкий смех. Ржал конечно же Катсу. Радости в его хохоте было больше чем насмешки примерно процентов на сорок. Боже, он не надеялся даже на то, что у Кензи будет стоять, а тут… — Сам в шоке. Не знаю… Со мной такое впервые.       — Ну да, конечно, — убрал с мокрого лба танцора прилипшие к нему пряди черных волос и между делом ласково погладил большим пальцем скулу. Как же ему было приятно.       — Серьезно. Это все ты.       — Что я?       — Лежишь тут весь такой из себя… голый… Еще и стонешь… Еще и с членом… Ф-фак… Короче, давай, кончай. Не могу больше.       — Слабак, — протянул Танака довольно, но беззлобно, почувствовал небывалый прилив уверенности в себе и с какой-то животной похотью жадно облизал чужой рот. На поцелуй ответили с пылом, быстро перехватили инициативу и стали задавать ритм последним проникновениям. Танака его подхватил и принялся смело вколачивать близнеца в матрас в такт движениям его настойчивого языка.       Упираясь скользкими ладонями в изголовье кровати и нетерпеливо подмахивая, не в силах оттягивать долгожданный момент, Кензи выразительно чертыхнулся и ощутил, как болезненное возбуждение в животе, сжавшееся до размеров теннисного мячика, наконец-то разнесло килотонным взрывом. Удовольствие раскатилось по телу приятной судорожной волной. Разум заволокло плотной пеленой блаженной эйфории. После еще нескольких грубых, неконтролируемых толчков, рядом с одним телом, словно тушка подстреленного зверя, грохнулось второе. Танака еле дышал, умирал от удовольствия и кутался в объятиях мягкой, как его любимый плюш, неги. Тело сотрясала мелкая непродолжительная, но безумно приятная дрожь. В голове плавал незнакомый сладостный дурман. Через минуты три полного бездействия под его шею подложили руку, заботливо отерли переливающийся маслянистым блеском живот белой майкой и чмокнули в висок. Катсу прижался к разгоряченному телу теснее, поежился от новых приятных ощущений и, закрывая глаза, пробубнил в плечо Кензи то, что достойно самых бурных оваций за весь вечер:       — Дашь мне свой номер? Я позвоню тебе утром…