Глава 7. Гордость и предубеждения (часть 2)
7 июня 2012 г., 08:40
Като
Вновь приложив к губам горлышко стеклянной тары с янтарного цвета выпивкой и игнорируя пустой стакан, я переползал своим пьяным взглядом с одной внушительного размера груди симпатичной улыбчивой барменши на ее же другую. Ну чем не идеальный вариант для ни к чему не обязывающего классного на одну ночь перепихона? Нет, блять, надо было в пидорасы податься и втрескаться в тощее, капризное, у которого даже не за что подержаться, существо. Причем втрескаться по самое «убей себя об стену».
Идти после «педосборища» домой и с жадностью объедать холодильник я не торопился. Хотелось тупо завалиться в забегаловку, в которой не будет Сеитоши, напиться, забыться, накуриться, ну и врезать кому-нибудь для полного счастья, чтобы «неудавшийся» вечер стал просто наидеальнейшим. Главное — ничего сегодня больше не есть.
Погоняв на метро, поплутав по районам, безрезультатно потыкавшись мокрым носом в парочку новых чрезмерно шумных людных мест, я остановился на вариантике поспокойнее, стараясь подстроиться под чужой непростой придирчивый вкус. Беспрепятственно вошел в клуб с кричащей вывеской «Красная точка», сразу же определил местонахождение бара и направился прямиком туда. Оседлав высокий табурет, поймал взгляд не шибко молодой, но привлекательной барменши, которая, скептически меня оглядев с головы до пят, мотнула головой на выход с видом «школота, проваливай». На что я трагически простонал: «Жизнь — тлен». Сработало. Дама покосилась на меня упрекающим взором и в качестве утешения пододвинула желаемое пивко.
На телефоне мигнуло лаконичное «Бегу», я отложил гаджет в сторону и, окончательно расслабившись, с аппетитом глубоко затянулся. Полетел в облака от непередаваемых дико приятных ощущений и только после этого понял, что курю. Чего я не понял, так это откуда взялись сигарета и даже пепельница. Сигарета, кстати, оказалась вкусной. И почему я раньше такие не курил, когда курил?.. Ах да, это же вишня. На вишню у меня табу.
— Не понял, — пробасил мой сосед по стулу и растерянно завертел головой по сторонам. А после уставился в мой рот порицательно.
Обслюнявив фильтр принципиально пожирней, я протянул сигарету ее владельцу, как бы отдавая, но с видом будто угощаю. Он глянул на мою персону уничтожающе и отвернулся, забирая свою пепельницу себе. Оценившая мою импровизацию коротким лестным смешком барменша поставила передо мной чистую стекляшку. Приятная дама, однако. Мне нравится.
Курево, спиртное, одиночество — идеальная компания для «самораскопок». Мысли завертелись в голове самые разные, как только легкие обволокло изнутри ядовитыми парами. Сразу вспомнилось прошлое: школа, бейсбол, отец. Вспомнилась моя первая сигарета. Та тоже была вовсе не моей. Отец в пепельнице оставил, то ли плохо затушил, то ли отвлекся. Отошел, в общем, а я тут как тут. Как ща помню, как затягивался — осторожненько так, тихонечко, с интересом. Думал, попробую быстренько и на место верну, никто даже не заметит. Ага… Мой истошный кашель не услышал, наверное, только мой глухой на Окинаве дед. Отец же назвал меня маленькой (десять мне тогда было) тупорылой бестолочью, подхватил меня под локоть и затащил с терассы (где собственно преступление и произошло) в дом, а после легким движением руки выдернул ремень из джинсов. От жуткой участи пасть смертью любопытных меня тогда спасла мама. Смело затолкнула мою перетрухнувшую персону за свою маленькую спину и высоко вздернула перед отцом нос.
Отец проревел:
— Уйди с дороги, женщина! Я ему всыплю, как следует!
Мама не шелохнулась:
— За что? За то, что ты сам везде растопыриваешь свои окурки?
— Я его предупреждал! Увижу с сигаретой — выпорю!
— Хорошо. Выпарывай. Но сперва моя очередь, — смело вырвала из рук отца орудие моего убийства. — Разворачивайся и снимай штаны.
— А? — не понял отец прикола, но все равно невольно хохотнул. — Шутишь?
— Ты видишь улыбку на моем лице? — указала на себя тонким пальчиком, пребывая в полной серьезности.
— Да нет… — Мама отца явно заинтриговала, судя по его глуповатой ухмылке. Он вообще редко улыбался, поэтому и получалось у него это так себе.
— Тогда не задавай дурацких вопросов. Разворачивайся и снимай штаны, — мотнула подбородком на крепкие бедра и эффектно произвела шлепок ремнем себе по руке. — Я тебя так отделаю за каждую твою сигарету… Одна сигарета — один шлепок. Не напомнишь, сколько лет ты куришь? — сделала высокоинтеллектуальное лицо.
Отец не выдержал и вообще захохотал, наблюдая такую вот маму.
— Значит, отшлепать меня хочешь? — двинул бровями как-то неоднозначно.
— А то, — закривлялась мама, откровенно кокетничая.
— Ух ты какая… — принялся ловить ее в объятия, пытаясь ухватить ремень. Она же, смеясь, ловко уворачивалась. А я стоял в стороне как дурак.
— Эй, я как бы тут еще… — попытался привлечь внимание взрослых.
Родителям же было уже совсем не до меня.
— А может, тогда я тебя отшлепаю? — пригнулся отец и ткнулся носом куда-то маме в шею.
— Можно я уже к себе пойду, а?..
Пределом моего смущения стал поцелуй, да такой что прямо «фу!». Ну, мелкий я был, и тогда он показался мне просто мерзопакостным.
— Ну, вы, блин, вообще… — округлил я глаза на это откровенное «порношоу» и быстро рванул в свою комнату.
А чуть позже ко мне в спальню заглянул отец и жалостливо простонал:
— Сын, никогда не кури. Это и вправду вредно… и очень больно, — поморщился как-то странно, поглаживая ладонью свое бедро.
Вторую свою сигарету я выкурил не из-за интереса, а из принципа, назло отцу и всему миру. Кашлял, корчился, но курил. О, какой принципиальный, блять. А дальше понеслась…
Как показала практика, курить действительно больно. В пятнадцать я дымил как паровоз. И мама лупила уже меня. От ее сковороды меня не спасали ни жвачка, ни спрей для полости рта, ни палочки, которыми я держал сигарету, ни даже моя суперспособность задерживать дыхание аж на две минуты по вечерам, когда после гулянок возвращался. Мать по всему дому за мной гонялась, размахивая своим оружием. Было не очень круто, когда не промахивалась. Но терпимо. Больнее было бы, если бы отец не ушел.
Из плена воспоминаний меня высвободил резкий стук: на стойку прямо передо мной приземлилась копия моего аксессуара. Судорожно пытаясь спрятать в ладонь незатушенную сигарету, я вскинулся на Юске и получил неприличный жест в нос. Средний палец и пол-ладони были перебинтованы.
— Опа, — знатно меня перекосило.
Рука опустилась и открыла сияющее улыбкой рыжее лицо.
— Ты ведь шутишь, да? — решил я на всякий пожарный убедиться в том, что глаза меня не обманывают.
Юске на это лишь игриво мотнул головой.
— Пиздец, — не нашел я более подходящего слова, чтобы выразить все свои эмоции, и машинально затянулся.
— Эй! — тут же помрачнел заядлый «антикурильщик» и, выдернув сигарету из моего рта, размял недокуренную половинку в пепельнице. — Офигел?
— Ну, простите. Просто сам же знаешь, когда бросаешь курить, начинаешь жрать как ненормальный. Оказывается, когда бросаешь жрать, начинаешь курить. Как-то так.
— Да кто тебе есть не дает? Ешь, сколько влезет, хоть ты тресни, мне плевать!
— Да я уже ни в одни свои джинсы не влезаю.
— Дело в джинсах или в Сеито и его подколах?
В ответ я скупо промолчал.
— Когда это его мнение стало для тебя важным?
— Мне посрать на его мнение, просто меня это немного достало.
— Не обращай внимания.
— Легко сказать.
Рот Юске раскрылся в продолжении проповеди, но я его остановил:
— Ладно. Все уже. Эта была первая и последняя сигарета за этот год. Обещаю. Давай рассказывай, че произошло.
— Я не в группе, и все обошлось всего-то двумя травмами.
— Двумя?.. — осмотрел его вдоль и поперек, выискивая очередную покалеченную конечность.
— Ага. Физической — у меня, и психологической — у Танаки, — хихикнул.
— Бедный парень. Почему-то во всей этой ситуации его мне жаль больше всего.
— Ну, он немного успокоился, когда сообразил, что рука правая.
— Все равно капец.
— Подробности интересуют?
— Чего-то мне страшно спрашивать, как именно это произошло.
— Боишься, что твои догадки окажутся верными?
— Отчасти.
— Ну, тогда я ограничусь банальщиной, чтобы одной психологической… — посмотрел вверх, призадумался, что-то для себя определил, а после продолжил: — …ну и одной физической травмой не стало больше. Неудачно повесил картину. Так сойдет?
— Ну, ты, блин, вообще, — диву я давался. Парень у меня точно с прибабахом. Ему пальцы ломают, а он лыбится. Похоже, подобное жертвоприношение входит у него в привычку и становится единственным правильным выходом из, казалось бы, безвыходной ситуации. А все ради чего? Ради меня? Дурак. Я ведь этого всего не стою даже.
— Ты тоже ничего. Роль мудака тебе удалась на славу.
— Ну да, я не сильно напрягался. — Хохотнули мы в унисон.
— В какой-то момент я вообще забыл, что у нас целый план, и ты реально меня бесить начал.
— По-моему, ты забыл о нем, как только мы вошли в кафе, — опустил я веки, чуть разинул рот и протяжно хрюкнул, изображая вырубающегося Хаяму.
— Подумаешь, подремал чуток.
— Ага, чуток… — сказал с иронией и снова дал храпака — теперь Юске хохотал. — Балда ты моя, — взъерошил его рыжую шевелюру полюбовно.
— Балда, — смиренно кивнул. — Зато свободная. Так что теперь твоя очередь удочки сматывать.
— Что-то мне подсказывает, что одним сломанным пальцем я не отделаюсь. Тут как минимум шею себе сворачивать придется.
— Мы найдем какой-нибудь менее болезненный способ тебя высвободить.
— Ну, тогда ищи, мегамозг. Времени теперь на коварные планы у тебя навалом. А у меня идей — целый ноль.
— Вот и найду, — запрыгали в его глазах озорные огоньки, будто бы парня накрывает какой-то азарт.
— Ну-ка, — забрал я в свою ладонь чужую здоровую руку. Чуть погладил любя, а после, взяв со стойки кольцо, насадил его на средний палец. Юске улыбнулся и пробудил своей улыбкой во мне какую-то непередаваемую к нему нежность. — Иди сюда, — обнял его за талию, привлекая к себе, устраивая между своих раздвинутых ног. Запустил руки под его дутую куртку, сцепляя за спиной в замке. Порадовался — наконец-то я смотрю на него сверху вниз, а не наоборот. О, счастье. Нашел губами его губы и поцеловал легонько, без языка, даже таким невинным поцелуем вызвав у него недоумение.
— Ого. С чего это вдруг мы такие смелые? Неужто повод нашелся?
— Спрашиваешь. Вот только не повод, а скорее причины. Целых… — сделал небольшой подсчет в уме, — …четыре.
— Даже так? Ну давай, удиви меня.
— Во-первых, я подшофе.
— Логично, — убрал с моего лица одну из лохм за ухо, осмотрев меня придирчиво.
— Во-вторых, обкуренный.
— И вкусный. Это что, ягоды?
— Ага. Понравилось?
— Ну, может быть. Чуть-чуть, — прищурив один глаз, показал пальцами размеры этого «чуть-чуть», а после вернул завитушку обратно.
— Вот видишь, сигареты это не всегда плохо и отвратительно.
— Не прокатит, — помотал головой.
— Зараза, — обозвал любя и снова поцеловал, но на пару секунд дольше, специально выдыхая сладкий привкус ему в рот.
— Давай «в-третьих».
— В-третьих, у тебя, черт возьми, сломан палец!
— Хочешь сказать, что за каждый такой порочный поцелуй мне придется себе по пальцу ломать?
— Не прокатит, — скопировал я его недавнее выражение лица и помотал головой.
— Зараза, — быстро меня чмокнул. — Что там «в-четвертых»?
— В-четвертых, да тут полклуба — педики.
На мое смелое заявление тут же отреагировал уже знакомый мне сосед по стулу, по всей видимости, натурал, и недобро на меня покосился.
— Да ладно, чувак, у тебя сигареты со вкусом вишни, — демонстративно я закатил глаза. После чего парень хмуро глянул на сигарету, как на паскуду, горько вздохнул и затушил ее в пепельнице. После встал и быстренько потопал в сторону выхода. Вот же бедолага…
— И чего ты тогда выбрал именно этот клуб? На тебя не похоже, — смутился Юске.
— А мне барменша понравилась, — произнес именно в тот момент, когда приятная дама проплывала мимо.
— Так, этому недоделанному больше не наливать, — указал Юске на меня пальцем.
Она послушно кивнула.
Я хохотнул Юске в шею, уткнувшись туда носом, продолжая нежиться в его объятиях. Пригрелся и совсем расхотел его выпускать. А после поддался угрызениям совести:
— Блин…
— Чего?
— Неправильно все это как-то.
— Жалеешь?
— Не знаю. Может, и жалею. А может, опасаюсь. Просто жопой чувствую, что это нам еще аукнется. Это же Сеито. Его не стоит выводить из себя.
Юске ничего не ответил, наверняка разделяя мое по этому поводу предчувствие, и я решил сменить тему, дабы больше сегодня не говорить о плохом:
— А еще чувствую, что у меня сейчас из ушей моча польется, если я не с гоняю в ватерклозет.
— Хмм, тебе надо поработать над своими шутками.
— Тоже мне сенсей нарисовался, — шлепнул его по костлявой заднице и спрыгнул со стула. — Пойдешь?
— Пас, — отрицательно мотнул головой.
— Че тебе заказать?
— Ничего. Может, лучше пойдем? — Кажется, снова я ошибся с заведением.
— Тогда сейчас вернусь, и домой. Сегодня у нас будет секс, детка, — подмигнул игриво.
— Я травмирован вообще-то, — сморщился, с чего-то вдруг решив отмазаться.
— Эй, у тебя че травмировано, палец или член? Сексу быть! Готовься, — поставил бойфренда перед фактом и неровной походкой двинул в туалет.
Как только мы подписали контракт с Сеитоши, у Юске начались огромные проблемы с учебой и с родителями, у меня начались не меньшего размера проблемы с Юске и с психикой, поэтому мы просто тупо сев и поговорив по душам, решили валить. Вернее, решил он и поставил меня перед выбором: либо мы уходим из группы и спасаем наши с ним отношения, либо оставляем все как есть и ждем, когда терпение одного из нас лопнет. Я понял, выбора у меня нет, и согласился на уход, но при одном условии — на ребят повлиять он никак не должен. Вот мы и разыграли своего рода эдакое представление. Мой выполз из-за стола стал знаком к «занятию позиций». По возвращении из уборной, я должен был хорошо психануть, Хаяма — сильно расстроиться, Сеито нам посочувствовать и как минимум одного из нас отпустить. Мне план, честно, казался откровенно провальным, Юске же так не считал и был уверен в посыле от Сеито на все двести процентов. В итоге не прогадал, еще бы пальцы никто никому не выворачивал, было бы вообще отлично.
Закончив дела, помыв руки, насадив зубами на палец кольцо, я вдруг понял, что становлюсь свидетелем чужого в кабинке совокупления. Попытался заглушить возню шумом сушилки и снова не нашел с техникой контакт. Вот же пизда…
— Я передумал. Отвали, — язвительно произнес до боли знакомый, вызывающий у меня тошнотворный рефлекс, голос.
— Не хуй было меня дразнить! — прорычал весьма угрожающе второй — грубый, хриплый, незнакомый.
— Пусти, мудак. — Послышались возня и кряхтения.
— Сперва закончим, а после делай, что хочешь.
«Домой!» — взял я верный курс на выход.
— Ар-р-р! — страшно прорычал зверюга. — Вот же мразь! — Раздался звонкий шлепок. Жертва вскрикнула.
— Скотина! — выпалил пострадавший, чуть ли не плача.
— Только рискни, я тебе все зубы вышибу, сучка. Думаешь, задницей повилял, глазками голубыми похлопал и теперь так просто отвяжешься?! Ага… Быстро, блять, рот открыл!
«Голубыми?»
— Отгрызу!
Удар — и хныканье.
— Урод…
«Розовый…» — понял я с прискорбием и в раздражении закрыл уплывшие за веки глаза. Мозг кричал «беги!», совесть вгрызалась мне в глотку. Рука потянулась за мобильником в карман куртки. Точно! Звякну Сеито, предупрежу, а там пусть сами разбираются. Но тут же понял, насколько затея откровенно тупа. Пока Сеито досюда доползет, близнеца уже в унитазе смоют — или то, что там от него останется. А останется наверняка одно мокрое место, судя по громким всхлипам и раздражающему нытью. Бля-я-ять! Что ж ты, сука, так ревешь-то жалобно?! Убить тебя только за это надо.
Проклиная себя и свое несвоевременно давшее о себе знать долбанное благородство, я со злостью рванул к кабинке, пока не передумал, и со всей дури ебнул ногой в дверь. Звон, визг, рык, мат.
— Какого, блять, хуя?! — развернулся верзила и посмотрел на меня уничтожающе сверху вниз. Ну да, как всегда, кто бы сомневался.
Я заглянул за качка и взглядом «не мог кого-нибудь покомпактнее выцепить?» обозрел розовый на полу комок нашего с чего-то вдруг заблядовавшего дружка. И как я вот с этой горой мяса должен общаться вообще? Ну явно не на языке любви. Хотя достоинство из трусов торчит уже на все готовое и не менее грозно смотрит на меня же, правда уже снизу вверх.
— Ты на кого полез, сука?! — заправляя свое оружие в штаны, попер шкаф на меня. Жутко захотелось убежать, понял, что вряд ли успею. И прежде чем переходить к контакту физическому, решил все же попытаться с ним поговорить. Лучше бы я помалкивал.
— Правильно не «на кого», а «куда». Ответ: в туалет. Отлить захотелось.
— Занято! Блять, дебил! Вникаешь?!
— Вот я и освободил.
Пока верзила перерабатывал информацию, поступившую в его мозг, размер которого, по ходу, обратно пропорционален размеру его мускулатуры, я, набрался мужества и задвинул за плечо готовый к мордобою кулак. К большому моему сожалению, цели своей моя рука не достигла, а застряла в чужой ладони на середине пути. Зато прямо в челюсть прилетел мощный, как я и планировал, удар. Правда в мою челюсть.
«Н-да… — эротично развалился я на раковинах и вытер с подбородка потекшую по губам кровь. — Соберись, тряпка, — «подбодрил» я себя, — растряси жирок. Порадуй Сеитоши. Че ты как баба, ну в самом, блин, деле?»
Собравшись с силами, оттолкнувшись от столешницы, я смело полез на озлобленную детину. На самом деле, чисто непроизвольно. Ибо после шикарного тумака, меня одолело головокружение, и ноги сами понесли мое расхлябанное тело в направлении качка. Ой, че ща будет…
С другого бока ко мне прилетел очередной удар — теперь парень взял ниже, принявшись прощупывать органы. Печень нашел сходу (какие мы, блять, меткие), и я в благодарственном низком поклоне сложился перед ним пополам. Похоже, мокрое место сегодня останется тут от меня, если не произойдет чудо. А Розовый-то, по ходу, смылся, сука. Не удивлюсь если таки в унитаз. Хотя вряд ли. Я точно видел мелькнувшую у выхода розовую челку и слышал быстрый топот этих бесконечных тощих от ушей ног. Выживу — сам найду и отымею!
Ну давай же, Като. Вдарь этому уебку! Ввинти свою стальную кудрявую голову прямо в живот этого гада. Ты как раз в очень подходящей позе. Просто сделай разбег — и в кабинку его, на толчок. А после встаем, забираем в кулак его мини-ирокез, вышедший из моды еще полвека назад, и носом его об колено. Ну не красота ли, а? А потом для верности поднимаем на ноги, выносим из кабинки и четко физиономией об зеркало. Пусть полюбуется на свою разбитую харю.
Я тут же получил очередной тумак по роже, выбивший из головы фантазию на пару с хмелем. С грохотом свалился на пол совершенно обессиленный, готовый сдохнуть. Не, сначала поблевать, а после сдохнуть. Так определенно лучше. Боже, как же хочется поблевать.
— Ну и на прощанье, сука. Выкуси-ка, — сделал амбал угрожающий моей неписаной красоте шаг назад и, оторвав одну ногу от пола, согнув ее в колене, прицелился мне в нос квадратным затертым каблуком. Сразу вспомнил Сеитовские коричневые туфли. Дурацкие, но ему было круто. А после зажмурился, готовый получить смачную, убивающую теперь уже точно до конца, порцию боли, как вдруг сбоку донеслось.
— Сам выкуси! — Глухой удар, и звон стекла. Тушка амбала рухнула на пол подстреленным зверем, по кафелю потекли ручейки воняющей спиртом жидкости. — Мудак, — ненавистно прошипел Розовый, угрожающе сжимая в руке отбитое горлышко. После подошел к моему умирающему телу и сел на корточки, ловя мой взгляд. — Ты как? — сверкнул своими черными узорными разводами под сейчас невероятно добрыми голубыми глазами. Добрыми? Наверное, меня глючит.
Верзила и ему фингал подрисовал — в уголке губ расплывалось темное пятнышко, зубы вроде бы все на месте.
— Как я? Да я в восторге. — Выплюнул изо рта скопившуюся там бордовую густую с металлическим привкусом слюну.
— Подняться сможешь?
— Приходи часика через два, окей? Я как раз очень постараюсь.
— Постарайся сейчас, Като. Валить надо. А то я… не заплатил, — показал мне разбитую в руке бутылку.
— Опять тырить начал?
— Сегодня я во благо, — усмехнулся и осторожно коснулся моей руки: — Помочь?
Гордо проигнорировав его культяпку, я кое-как встал на ноги и в нереальном скрюченном положении замер у раковин. При виде тела амбала мне стало как-то не по себе.
— А вдруг этот того… — мотнул я головой на неподающее признаков жизни тело.
Розовый, с сомнением оглядев верзилу, присел рядом с ним и подставил под его нос среднюю фалангу указательного пальца:
— Дышит значит живой. Все? Полегчало?
— Может, ему такси и в больничку?
— Это нам надо будет в больничку через две минуты, когда он очнется. Еще вопросы будут?
— Воздержусь.
— Аллилуйя. За меня цепляйся, — поднялся, настойчиво перекинул мою вялую конечность через свою голову, укладывая на плечи, и попытался принять мой немалый вес на себя, и у него это, блин, получилось.
С трудом вывалившись на задворки клуба, я прижал зад к ближайшей стене и, опершись ладонями на колени, приготовился к страшному.
— Такси?.. — вытянул близнец из кармана свой смартфон угрожающе.
— Погодь, — жестом руки попросил его обождать, отвернулся от него чуть в сторону и с удовольствием проблевался. Постоял, покрякал, подождал и, придумав шуточку, вновь заговорил: — Это у меня на тебя такая реакция. Чтоб ты знал, — указал на асфальт пальцем.
— Я понял, — смущенно улыбнулся Розовый, все еще держа на готове мобильник.
— Не надо мне такси. Лучше за Юске вон сбегай. Он у бара сидит.
— Юске?..
— Да, блять. Рыжий такой, худой, смазливый. Тебя ненавидит. Припоминаешь?
— Мм, — слегка замешкавшись, кивнул и, скрывшись в клубе, дал мне время прийти в себя.
Через минуту над душой у меня стояли двое.
— Эй? Чего случилось, блин? — попытался заглянуть Хаяма в мои глаза. Заглянул, осмотрел результаты моего посещения уборной и с открытым ртом, вытаращился на Розового.
— Не, ты реально думаешь, что этот задохлик меня так покоцал? — не понял я этого недоумения.
— Ну-у…
— За кого ты меня принимаешь, блин?
— А чего тогда случилось?
— У него спрашивай, — мотнул головой на близнеца, решив, что признаваться в своих грехах или нет — чисто его решение.
На пытливый чужой взгляд близняшка растерянно опустил свой, так ничего и не ответив.
В итоге отмазывать его пришлось мне:
— Да просто на какого-то долбоеба укуренного напоролись. Вот и все. Встать помоги, — оперся на плечо Юске и, закряхтев, подтянул себя вверх. Было не комильфо. — Порядок. Стою вроде, — укрепил я свое положение и огляделся по сторонам. Определил местоположение дома Хаямы и, забрав в свою руку его ладонь, потащил за собой, знатно прихрамывая. Больно было просто везде. А через метров десять, вынужденно остановился: — Ну что-о-о? — оглядел, несколько раз одернувшего меня, Хаяму. Он молча дернул подбородком за плечо.
Остолбеневший Розовый, грустно повесив голову, тупо таращился вниз и не шевелился. Его неимоверно гордой осанки уже не было, надменного выражения лица — тоже. Парень походил в этот момент на бездомного вымокшего под дождем котенка и вызывал если не во мне, то в Хаяме чувство жалости.
— Сам решай. Только учти, выгуливать звереныша и убирать за ним какашки будешь ты.
Юске просиял и в качестве благодарности за понимание погладил мою руку с тыльной стороны большим пальцем, а после окликнул мученика:
— Эй, тебе в какую сторону?
— До метро, — пролепетал тот, вскинув голову.
— Значит, нам по пути, — мотнул подбородком, призывая близняшку присоединиться.
Шли мы вынужденно медленно — меня все еще слегка мутило, да и торопиться никуда не хотелось. Темное ночное небо расчистилось и зажглось звездами. Ветер стих, а под ногами хрустела тонкая пленка таких редкостных для Хонсю снежинок, которые до завтра уже точно растают. В моей ладони рука любимого человека, с которым мне сейчас так тепло и уютно. И… блять, Розовый, плетущийся где-то сбочка. Романтика, ебт.
Сперва он прилежно молчал, а после вдруг выразительно зашмыгал носом. Пока я готовился к наводнению, Юске осматривал близняшку с заинтересованностью врача:
— Что, сильно разругались?
— Мм, — положительно кивнул близнец.
— Из-за девчонок, что ли?
— Из-за всего, — проскулил сдавленно.
— Может, еще не поздно все исправить?
Розовый молча пожал плечами.
— Или ты не хочешь ничего исправлять?
Снова помялся.
— Он и слова сказать не успел. Она сама к нему на колени плюхнулась. А он до нее дотронуться, видимо, боялся, вообще не знал, как ее с себя сгрузить. Вот и все.
На откровение Юске близнец не отреагировал, но носом шмыгать все же перестал.
— Прости, детка. Сексу сегодня не быть.
— По ходу, ты сглазил, — хохотнул Юске.
— Все возможно.
— Ну что? Сам доберешься?
— Да я уже в норме почти. А если че, этот в качестве костыля вполне себе прокатит, — повел плечом в сторону скромно стоящего в сторонке Розового, пока мы с бойфрендом мило прощались.
— Тише, — упрекнули меня за мою несдержанность.
Я смело заключил Юске в объятия и потянулся за поцелуем, на что тот разыграл отвращение — брезгливо скривился и отстранился от моей разукрашенной физиономии.
— Ща получишь, — рявкнул я и заставил его себя поцеловать, подтянув к себе за затылок, отчего Юске хохотнул мне прямо в рот. — Ладно, прыщ. Завтра позвоню.
— Лучше я. У меня реально дел по горло. Как только разгребу немного, наберу.
— Не вопрос. Ну, все. Греби, инвалид.
— Кто бы говорил.
Распрощавшись с Хаямой недалеко от его дома, я зыркнул на Розового и взглядом призвал его за собой. Тишиной я наслаждался недолго. Близнец подал голос, как только мы отошли от дома Юске метров на сто:
— Я не хотел ничего этого делать.
— Только давай без объясняловок. Мне они на хуй не нужны, — тут же попытался я обрубить его намерения исповедаться.
— Мне нужны.
— Я тебе не храм божий. Сходи к Сеито, он тебя с удовольствием выслушает.
— Как раз хотел попросить, чтобы ты… не говорил ему об этом.
— Пфф…
— Пожалуйста, — простонал совсем несчастно.
Я молчал.
— Если не скажешь, я признаю, что я идиот.
— А вот это ты верно подметил. Почаще себе это говори.
— Не скажешь?
— Не скажу, — сдался я, лишь бы отвязаться.
Очередная минута молчания, а после он замямлил вновь:
— Смотрю, у вас с рыжим наладилось.
— У нас и не разлаживалось, — проинформировал ледяным тоном, как бы намекая на то, что парню пора завязывать совать нос в чужие дела.
— Хмм… И что же тогда…
— Слушай, можешь просто заткнуться и идти молча, а?
— Я только хотел спросить…
— Да мне по фиг, чего ты хотел. У тебя голос противный. У меня от него башка трещит, — припечатал без доли сожалений, и он умолк.
То, что я веду себя, как последнее хамло, я отлично понимал, но все же, прежде чем переходить к светским беседам, предпочел бы услышать элементарное «спасибо». Все же то, что украшало сейчас мое лицо, не само собой сегодня там нарисовалось…
До метро близнец не обронил ни единого слова и «шмыга». Зато, как только мы оказались в подземке, я услышал новый исходящий от него звук — стучали зубы. Увидев небольшую компанию местной гопоты, явно обратившую на наши персоны внимание, понял, что стучат зубы вовсе не от холода. Шелуха нескромно так с присвистами принялась изучать Розового, по ходу, строя большие планы на его счет. На этот раз я не растерялся и, попридержав близняшку за талию, оттеснил его подальше от шайки. Сам же метнул в сторону компании взгляд-молнию, дескать, даже не мечтайте, в противном случае будет худо, ибо я сегодня в ударе, что можно судить по живописным рисункам на моем лице. Парни либо поняли меня сразу и правильно, либо просто были не в настроении доставлять приключения на чужие задницы, в общем, лезть не стали. Уже оказавшись в совершенно пустом вагоне метро, мы опустились на сиденья, но поодаль друг от друга. Я воткнул в уши наушники-капельки и принципиально закрыл глаза, дабы меня больше не доставали, но музыку на всякий пожарный включать не стал…
Через пару остановок услышал:
— Дурацкие линзы…
Разомкнул веки и покосился вбок — Розовый с усердием выковыривал из глаз голубые блюдечки. Зрелище не для слабонервных, я скажу. Когда с линзами было покончено, я попытался заглянуть в его лицо. Лучше бы я этого не делал: на глаза выступали слезы, он не ревел, но был к этому близок. И тут я, естественно, не выдержал. Тяжело вздохнув, выдернул из уха наушник и заговорил порывисто:
— Ладно, блин! Извини, что наговорил в кафе. Признаю, переборщил. Просто не думал, что до такого дойдет.
Розовый опустил взгляд и уставился на свои руки, сдирающие облупившийся лак с ногтей.
— Я бы и без твоих комментариев психанул, так что можешь не утруждать себя в раскаянии.
— Ясно, — успокоился и смолк, но не надолго. — Н-да… А я думал, это я ревнивый, — вырвалось само собой и привлекло внимание Розового — он обернулся.
— Ты ревнивый? С каких это пор?
— В смысле?
— Твой дружок сегодня со своим приятелем у тебя под носом флиртовал. Что-то я не наблюдал на твоем лице порывов кому-нибудь из них вмазать.
— Прости, что? Флиртовал? Пфф! — поржал над глупыми предположениями.
— И к кому тогда ты его ревнуешь? К Сеитоши, что ли?
В ответ на очередную глупую догадку я промолчал.
— Тогда расслабься. Нет причин для ревности.
— Откуда такая уверенность?
— Со стороны виднее.
— И что же ты видишь?
— Я вижу, как Юске смотрит на Сеито и как — на тебя. То есть, сейчас увидел.
— И как же?
— Когда на тебя смотрит, у него в глазах искорки горят. А Сеито… Сеито он воспринимает скорее как… старшего братика, — в голосе появилось тепло. — Ну, знаешь, он для него что-то типа примера для подражания.
— По себе судишь? — попытался я его подколоть.
— Может, и сужу.
— Прикалываешься? Хочешь сказать, что Сеито твой кумир? — стало мне дико… не смешно, а просто дико.
— Не кумир… Но я его… уважаю, — заметно порозовел. — Он… Необычный он. Порою думаешь, ну вот придурок придурком, а на самом деле… — хохотнул, помотав головой. — Он такие корки мочит.
— Извращается он.
— Да, но делает это так… Вот ты думаешь, что опередил его на два хода, но еще не подозреваешь, что он уже обошел тебя на все четыре. При этом кажется, что парень просто издевается, заталкивая тебя на дно какого-то темного ущелья, а потом сам не понимаешь, как вдруг оказываешься на вершине мира… Главное, устоять на этой вершине. А это уже не каждому дано, — тяжело вздохнул, вмиг скиснув. После встряхнул головой и продолжил: — Да и Юске твой ему не нужен. Сеито Кензи любит. Я точно знаю. Сам проверял… Так что твоя ревность совершенно неоправданна, — умолк и дал мне время на размышления. Секунды три. После чего смутился и снова заговрил: — Хотя постой… А ты ведь не говорил, что ревнуешь именно рыжего.
— Мм? — вскинулся я на собеседника, почувствовав в груди бойкий толчок.
— Бо-о-оже, какой я идиот… Что было между вами с Сеитоши?! Колись!
— Эй-эй-эй! Тебя куда понесло?
— Точно! Все сходится! Ты же не просто так мне тогда сердечко рядом накалякал! Ты ведь не мне подыгрывал! Это ты специально, чтобы он точно не выиграл спор!
— Так. Все. Тайм-аут, — сделал соответствующий жест, уперев кончики пальцев одной руки в центр ладони другой. — Серьезно, хорош.
— Ты что, его любишь, что ли? Ты?! Этого дурака?! — продолжал буравить меня глазами.
— Ты совсем?!
— Охренеть!
— Эй, у тебя что, понос словесный?! — очень я пожалел, что не вышел на своей остановке, а решил, как путный, проследовать за этим невменько до его станции, но быстро нашелся: — Раз так, то давай-ка мы о тебе лучше поговорим, а? Что скажешь? — вскинул в воздух указательный палец, быстро меняя тему.
— Обо мне? — напрягся он, в глазах мелькнула паника.
— Ну да. Вот скажи мне, к примеру, на хрена ты красишься? — демонстративно обвел всю его запачканную мордашку взглядом, брезгливо сморщившись. — Ты же мужик! — сказал заместо «парень», чтобы выразиться ярче.
— Хочу и крашусь, — насупилась эта пародия на мужика и отвернулась.
— Не, реально. У тебя, может, комплексы какие, а?
— Нет у меня никаких комплексов, — принялся неловко надвигать свою длинную челку на лицо.
— Пха! — хлопок в ладони. — Ну точно комплексы. Ревнуешь, комплексуешь. А из-за неуверенности в себе думаешь, что парень твой тебя не любит. Поэтому и сам любить ты боишься и предпочитаешь быть всю жизнь одинокой блядью. Ну что, бинго?
— Джекпот, блин, — неловко отвернулся.
— Да прикалываюсь я, — решил больше его не смущать.
— А я нет.
— У-у-у, как все запущено, — помотал головой сочувственно.
— Вот так вот.
— Да хорош. Я, конечно, понимаю, комплексы — штука противная, но чтобы крест на себе ставить из-за них… Бред какой-то.
— Тебе не понять. У тебя-то их нет.
— О, да! Волосы, рост, ориентация, уебский характер. И ничего, существую пока. Просто не заморачиваюсь на недостатках. Меня же не за них все-таки любят.
— И за что же тебя, по-твоему, любят?
— Ну… не знаю там… К примеру, у меня обаятельная улыбка.
— Улыбка? — прыснул и вдруг просиял. Глаза чуть сузились, а один уголок губ взлетел вверх. — Ты умеешь улыбаться?
— А что я сейчас, по-твоему, делаю? — указал на себя пальцем и взглянул на близнеца, не двинув ни одной мышцей лица, сохраняя непрошибаемо серьезное выражение.
Он выжидающе смотрел на мои губы секунд пять, а после все-таки хохотнул.
— Никто не может устоять перед этой восхитительной улыбкой, — произнес я с выражением.
— Ну, волосы твои мне, пожалуй, все-таки нравятся, — вдруг пролепетал и замолчал, явно ожидая ответа.
Намек я понял и неохотно выжал комплимент:
— Ну ладно. Твой голос не такой уж и противный.
— И ты вроде не совсем прямо уж козел.
— А у тебя… не такой уж и противный голос, — повторил немного другим тоном. Расщедриваться на комплименты не стал. Обойдется.
Он на это грустно усмехнулся.
— Да. Видимо, любить меня реально больше не за что.
— Но он-то любит за что-то.
— Ты… думаешь? — оживился.
— Я тоже не слепой. Кое-что да видел.
— Искорки?
— Искорки, ну-ну… Да там целый пожар.
Больше мы эту тему не трогали. А через пару минут Розовый поднялся и потопал к дверям:
— Моя.
— Дойдешь?
— Добегу, — усмехнулся.
Уже выйдя на перрон, он вдруг обернулся и проговорил:
— Как мама…
— Мм? — не понял я то ли вопроса, то ли утверждения.
— Сегодня в кафе, когда Сеито попытался с тобой заговорить, он хотел спросить, как твоя мама.
Двери с легким шумом закрылись, и поезд устало тронулся, постепенно набирая скорость и унося меня в темный тоннель моих воспоминаний…
***
Шестью годами ранее Сегодня Дайски притащил с собой видеокамеру и, судя по ее размерам, разъему для кассет и куче проводов к ней же, лет ей было больше чем ему. Усердно подключая этот антиквариат к нашему телевизору, не снимая с лица лучезарной улыбки, Дайски напевал под нос что-то очень мелодичное. По-моему, колыбельную… — И че ты делаешь? — одернул я его своим привычным с пренебрежением тоном. — Сейчас узнаешь, — снова замурлыкал ту же мелодию. — Так сложно сказать?.. Дайски мой вопрос ответом не удостоил и продолжил увлеченно копаться с техникой. Через минут десять возни с проводами и настройки видео, наш стручок потрусил на кухню, вытянул с нее готовившую ужин маму за руку и заботливо усадил на диван рядом со мной. После встал напротив, спрятав ладони за спину и смущенно пролепетал: — Я давно хотел это сделать, но это для меня такой ответственный момент. Я, знаете, немного как бы волнуюсь, — прикусил нижнюю губу. — Резче давай, — поторопил я его, томясь в ожидании. — В общем… Сегодня я бы хотел показать вам… свою маму. — Правда? — заулыбалась моя во все тридцать два. Уселась на край дивана поудобнее, подавшись ближе к экрану, поставила локти на колени и подперла подбородок рукой. — Как интересно. — Ну, я тогда начинаю, — сел Дайски напротив нашей плазмы на пол в позе лотоса и нажал «плей». На экране появилось мутное изображение. Картинка то расплывалась, то становилась более четкой, пока оператор отчаянно пытался настроить фокус. Когда ему это удалось, камера неторопливо поплыла вдоль узкого темного коридора с высокими потолками помещения, заглядывая в каждую его комнату по бокам. За кадром раздавалось ровное дыхание, иногда кажущееся сопением, а еще звук небыстрых, но тяжелых шагов. Снимал явно мужчина. В одной небольшой светлой уютной комнатушке над детской кроваткой возле стены справа вращалась и играла знакомую мелодию погремушка-мобиль. Напротив окна стояла женщина. Вся такая тоненькая, высокая, изящная и невероятно худая. Тонкие темные волосы были собраны на затылке в конский жиденький хвост и открывали ее лебединую шею. Легкое, струящееся платье до пят из воздушного кремового цвета шифона, накрывало ее острые хрупкие плечи. Лучи солнца эффектно высвечивали на фоне окна ее силуэт, отчего женщина казалась какой-то нереальной, прозрачной, что ли, будто видение. — Уснул?.. — произнес тихо, почти шепотом, мужской голос за кадром. Женщина обернулась и, подарив улыбку оператору, помотала головой: — Упрямый… Смотрит во все глаза, слушает. Камера приблизилась к лицу женщины ближе, она застеснялась и неловко спрятала красивые раскосые знакомые глаза. — Не снимай меня так близко, я ужасно выгляжу… — произнесла с упреком, но ласково. — Ты прекрасно выглядишь, — коснулась крупная рука мужчины ее щеки. Она ответила ему робким взглядом и чуть улыбнулась улыбкой Дайски. На мгновение изображение потускнело — словно солнце за окном ушло за облака, и на ее лицо наползла усталость. Щеки сильно впали, под глазами нарисовались выразительные тени, кожа посерела. Но не исчезающая с губ улыбка продолжала ее несомненно украшать. — Как же я тебя люблю, — выдохнул мужчина, и тут раздался звонкое детское кряхтение. Камера сменила фокус и опустила объектив вниз. — Ха, он ревнует, — хохотнула женщина. — Тебя тоже люблю, засранец, — рука папы дала ухватить себя за палец крохотным пальчикам, пока огромные, с оттенком бордо глаза младенца с интересом изучали технику. — Так смотрит… Даже не моргает, — в голосе мужчины звучало удивление. — Дайски-и-и, — позвала малыша мама, но младенец решил на нее не реагировать. — Наверное, все-таки это не его имя, — хохотнул оператор. — Не шути так. Все это его… Смотри… Дайски-и-и, — снова мелодично протянул чарующий голос, и снова ноль реакции — все глаза в камеру. — Попробуй «засранец», — шутливо произнес мужчина. — Вот еще, — укоризненно фыркнула. — Ну давай, просто позови. — Мм-мм. — Ну же… Боишься, что обернется? — И ничего я не боюсь. — Ну, тогда просто позови. Давай же. — Ну хорошо. Только разочек… Засране-е-ец, — протянула и тут же была вознаграждена долгожданным взглядом в ее сторону и в придачу улыбкой и смехом. — Я же говорил! — задорно захохотал папа. — Да ты дурачок, — кинула в камеру любя и отвернулась. — Наш папа — дурачок, да? — Снова малыш хохотнул, словно в знак согласия. Теперь уже мама залилась волшебным, переливистым смехом. — Предатель, — прошептал беззлобно мужчина и легко ущипнул сына за пухлую щечку. Мама нежно поцеловала малыша в лобик, шикнула на папу, приложив указательный палец к губам, и принялась тихо напевать колыбельную. Камера стала медленно удаляться. Изображение мутнело. Сказочный голос по-прежнему звучал. Рядом раздалось громкое шмыганье. Мама быстро смахнула с щеки крупную слезу, опустилась на колени позади Дайски, припала всей грудью к его спине и забрала друга в охапку. — Как ее звали, солнце? — Наоми, — чуть слышно ответил Дайски. — Она красивая, правда? — продолжал он улыбаться, по-прежнему не отрывая взгляда от экрана. — Очень. Ты так похож на нее, родной, — поцеловала его в затылок. После чего, Дайски резко высвободился из маминых объятий, развернулся к ней лицом и, ткнувшись носом в ее грудь, заплакал… Тогда я впервые увидел его слезы, впервые за него очень испугался, понял, что не хочу на это смотреть, и, трусливо сбежав, просидел в ванной, пока друг не успокоился. А после Дайски рассказал, что случилось. У его мамы обнаружили глиому во время беременности. Поставили ее перед выбором между операцией и ребенком. И она ни на секунду не сомневалась, как ей поступить. Она родила здорового сына и посвятила себя и те недолгие месяцы своей жизни, которые были ей отведены, любимой семье. Мама Дайски умерла, когда ей было двадцать семь. Ему тогда не исполнилось и года…***
Наше время От третьего лица В квартире было темно, холодно и одиноко. Вернувшись домой, не раздеваясь, Сеито упал на кровать и уставился в черный потолок. Прокрутил в голове все, что умудрился натворить за вечер, попытался проанализировать поведение каждого и от нового наката негодования, свернулся в одеяле в комок. Он думал о Кензи, о Като, о Юске. За последнего вообще не переживал. Во-первых потому что рана не смертельная. Через месяц все прекрасно заживет, и о произошедшем никто не вспомнит. Во-вторых, Хаяма сам напрашивался на вынужденный форс-мажор. Хотел уйти? Да пожалуйста! Сеито не ради него все это в конце концов организовывал. О своей шкуре блондин переживал сейчас гораздо больше. Като же его уроет, когда узнает, чем закончилась встреча в кафе. И их с Сеито и без того паршивые отношения станут вообще никакими. Наверняка парни соберут срочное собрание, обсудят ЧП и дружно решат коллективно подать на своего психованного менеджера в суд, лишь бы впредь не иметь с ним ничего общего. И все было бы не так печально, если бы рядом был Кензи и элементарно Сеито поддержал, ну или хотя бы вдоволь над ним постебался. Ан нет. Сбежал, не выдержал. Да еще и признание вон какое сделал. Оказывается, Сеитоши для него помешанный на сексе наркоман. Супер! Жаль, что милый с источником зависимости слегка ошибся. Наркотиком для Сеито давно стал сам Кензи, и если бы второй немного подумал, понял бы, что, как правило, в таких случаях за неимением под рукой одного отчаянно ищут подобному другое. А так ведь можно и на что-то более сильное перейти… Поэтому Сеито и психанул. Поэтому его и не поняли. Ну да, хотел как лучше, получилось как всегда. Из плена угрызений и отчаяния блондина вырвал завибрировавший телефон, но маячивший на экране номер без имени, вогнал его в очередную паническую атаку. — Блять, — представил, что ему предстоит пережить, осознал, что если не сейчас, то в наверняка завтра утром. Нарисовал в голове сворачивающего ему не палец, а шею Като, и, решив не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, поднес телефон к уху не впритык: — Мда… — Привет, — буркнули на том конце на удивление тихо вопреки всем Сеитовским ожиданиям. Блондин растерялся и как-то сломано проговорил: — При-вет. — Разбудил? — Да нет… — Хорошо. В общем, я по делу. Только не спрашивай, откуда я знаю, что произошло и почему вообще это говорю, но… позвони этому… близнецу, — не стал Като выражаться в адрес Розового, но и именем пренебрег. Он был еще пока не готов. — А? — опешил Сеито и даже сел на кровати, будто так ему лучше слышно, и он быстрее переваривает информацию, которую ему подают. — Просто позвони, ладно? Или сгоняй к нему. Ему сейчас… Хреново ему, в общем. А ты… Думаю, ты сможешь сказать ему… че-нибудь там умное… Или не очень… — Зая, — невольно мяукнул Сеитоши. — Короче, позвони просто и все. Блондин поверить не мог в то, что слышит. Неужели у Като что-то все-таки там щелкнуло? Неужели он наконец-то понял, что Сеито зла ему не желает — ни ему, ни их с Юске отношениям? И даже больше того, сам переживает за отношения Сеито… и Кензи. — Катенок, — произнес Сеито очень ласково, выражая одним только обращением и тоном свою благодарность за этот звонок. — Позвонишь? — Позвоню, конечно, — улыбнулся в трубку. Като понял это по голосу. — Но… — И не спрашивай, откуда я знаю. Ты обещал, — не хотел кудрявый палить близняшку перед его кумиром, тем более что его об этом попросили. — Хорошо. Не буду. — Ну, все тогда. До понедельника? — До понедельника, — чуть ли не умирал от нежности, готовый лететь к своему бойфренду на крыльях любви и всепрощения. — Сеито, — вдруг продолжил Като. Этот шаг ему дался с большим трудом. — Да, радость моя? — уже с интересом. — У нее… все нормально. — А? — На курсах английского преподает. Работа ей вроде нравится. — Здорово, — растаял окончательно и снова сжался в комок теперь от умиления. Ему было так прекрасно от этих слов, что просто словами не описать. Так тепло. — Чувствует себя норм. Вот… — договорил, а после не выдержал: — Слушай, просто набери ее сам, и поболтайте уже! Я же не запрещаю. — Нет. — Чего так категорично? — Лучше снова у тебя в следующий раз спрошу. Хоть о чем поговорить будет кроме работы. Като усмехнулся: — Твое дело, — больше не знал, о чем сказать. — Ну все, короче. Давай. — Стой! — Чего? — С пупсиком не ругайтесь. Като закатил в этот момент глаза и выдохнул устало. Вот от кого-кого, а от Сеито этого ему слышать не хотелось, ведь в голосе блондина звучала искренность, а они с Юске ему дружно лапшу на уши вешают. — Не буду, — выдавил с натугой, лишь бы тему закрыть, а то, того и гляди, выдаст себя и Хаяму со всеми потрохами. — И пожалуйста, постарайся не убивать меня в понедельник, — зажмурился. Для себя сделал вывод, что раз Като этого еще не сделал по телефону, значит, о травме Юске он, по всей видимости, пока не знает. — Хмм… — фальшиво насторожился и стал разыгрывать допрос с пристрастием. — Опять делов понаделал? — Неть. Все хорошо, — промурчал, но в голосе слышалось угрызение. — Точно? — Мм… — Ясно. Стопудняк чего-то натворил. — Мм… — Не нравится мне твое мычание. Ладно, перенесем убийство на вторник. — Ну-у-у, — заныл, изображая страдание, на самом деле заулыбался и обнял рукой подушку. — Все. Я отключаюсь. — Ну-у-у, — не хотел Сеито разрывать разговор. — Про близняшку не забудь. — Не забуду, — занежился так, словно один голос Като его ласкает, как теплое весеннее солнышко — чувствительную кожу на щеках в погожий день. — Ну тогда теперь точно пока. — Спокойной ночи, Катенок. Спи сладко. — Мм, — промычал теперь сам и быстро сбросил вызов, чтобы не пожелать чего-то подобного. В трубке Сеито услышал гудки, на душе переливчато зачирикали птички. Он полежал так еще немного, чтобы в полной мере насладиться этими непередаваемыми ощущениями, окутывающими все его тело теплом, а после последовал совету своего Катенка. Он набрал номер близняшки, да вот только не той… Он позвонил Кензи. Ведь все его мысли были только о нем, а уточнить, о каком именно брате шла речь, естественно, не догадался. Ему уже было плевать на принципы, на обиду и на то, как это будет выглядеть со стороны. Кензи выеживаться не стал и трубку взял сразу, ответив вяло. — Нда… — Солнышко мое, любимый! Прости меня! Я идиот! Ладно? Эгоистичный, думающий только о себе идиот! Я ведь так по тебе соскучился! И даже представить себе, что снова неделю тебя не увижу, для меня пытка. Еще это с-с-соплета… Рыжий меня просто выбесил! Вот я и психанул. На тебе сорвался… Как какой-то подросток… Просто идиот. Я не заслуживаю твоего прощения. Я знаю. Но дай мне еще один шанс. Пожалуйста. Я ведь тебя так сильно люблю! В трубке раздался тяжелый вздох: — Буду через полчаса. Кензи появился на пороге дома слегка сконфуженный в ожидании подвоха. О звонке от Сеито он даже не мечтал, а тут нате вам. Мир, блин, перевернулся. Так мало того что подвоха не было, вдобавок к извинениям Кензи получил шикарную горячую ванну и потрясающий в ней же секс. Хотя на последнем блондин не настаивал, а даже наоборот, в качестве доказательства своей любви к парню, готов был дать обет целомудрия на эту ночь, всю неделю и даже миллионы лет. Блондин-то, может, и был готов, а вот Кензи — не был… Так что ночь эта для них стала бессонной. Не одному Сеито после разговора с Като захотелось извиниться за свое поведение перед любимым человеком. Ичиро, вынырнув из метро, принялся упорно набирать номер Татсуми, умоляя, чтобы тот еще не отключил телефон. До взлета оставалось минут пятнадцать, не больше. Гудки проходили, но трубку никто не брал. Ичи продолжал набирать номер и слать сообщения, веря в наилучший исход событий, ведь надежда не зря умирает последней. Вот только жить ей, как оказалось, суждено было недолго. Открыв дверь в квартиру и услышав знакомую трель, доносящуюся из спальни, Ичи убрал телефон от уха, по телу разлилось отчаяние и сожаление обо всем. Приземлившись на холодную кровать и свернувшись калачиком, он, сжимая в руке телефон Татсуми, принялся перечитывать последнее отправленное ему сообщение снова и снова: «Я без тебя не смогу…»
