Мистер икс

Смотрю ему в глаза. Он заметно напряжен, впрочем, как и я сама. Его пальцы сжимают кожу на моих руках, дыхание далеко от нормального. Я совсем не понимаю, в чем тут дело. Неужели все из-за математика? Разве это не глупо – ревновать меня к нему? Ведь это мой учитель! Мой учитель моей любимой алгебры! Между нами и быть ничего не может. Нет, не может, это точно. - Костя, - говорю я, положив руку ему на плечо. Ну же, Костя, перестань быть таким. - Да, - отвечает также тихо. Улыбаюсь. – Ты помнишь, что я тебе говорил? – улыбка тот час пропадает с моего лица. – Его я имел в первую очередь. Я понимаю, ты считаешь, что ревность к учителю – это порог глупости. Мне плевать на это. Ты моя девушка и обязана слушаться меня, поэтому ревновать я буду когда захочу и к кому захочу. Надеюсь, это ясно? – приподняв мое опущенное лицо за подбородок, спросил парень, разглядывая меня сверху вниз. Я не знаю, что сказать, что сделать, как поступить. Меня это откровенное бесит. Сколько можно терпеть беспричинную и такую глупую ревность? Неужели он так не уверен в себе, что ревнует меня к каждому встречному? Или это его дурацкий нрав такой? В любом случае, меня это дико раздражает и терпеть я это не намерена! - Знаешь что, - вырываюсь я из его хватки, но он тут же берет меня за локоть, - хватит с меня твоих предупреждений! - Что, наказание хочешь получить? – усмехнувшись, произнес одиннадцатиклассник, склонив голову. - Да пошел ты! – вновь одергиваю руку. – Сколько можно? – срываюсь на крик, выплескивая эмоции. Плевать, что сейчас идет урок и нас могут услышать. – Достал уже! Бесишь! – и, выкрикнув это ему в лицо, я резко разворачиваюсь и прохожу мимо него, поднимаясь на урок. А затем слышу, как он со злостью пинает дверь ногой. Ну, с кем не бывает. - Ребят, признавайтесь по-честному: вы тупые, нет? – заходя в класс, первым делом слышу это от математика. Что он тут делает? Сейчас же химия должна быть! Глянув на доску, я все вмиг поняла: химичка умотала на очередное собрание, поставили вместо этого алгебру, а на доске написано домашнее задание. – Чехова! Ты где гуляешь? Стучаться не учили? Совсем дар речи потеряла? - Извините, - останавливаюсь у двери, не решаясь посмотреть ему в глаза. Он впервые так кричит на нас. Ну, или не впервые. Но так сильно – никогда. - Это говорить будешь мужу, когда суп пересолишь, - раздраженно произнес Антон Павлович, - а мне проверочную напишешь после урока. А сейчас вон из класса, опоздавших не пускаю, - будто выплюнул он и, усевшись за свой стол, с выжиданием посмотрел на меня, мол, выходи давай, чего стоишь, тупица. Покачав головой, я вышла из класса, готовясь ждать до следующего урока. Моего восьмого урока. По коридору прошелся очередной гул, исходящий от какого-нибудь семиклашки, класс которого отпустили домой. И так продолжалось уже третий класс подряд. Вопрос: давно ли я считаю время классами? Так вот, не так давно, всего как минут пятнадцать-двадцать после того, как наши с довольными или не очень лицами отправились домой. Я так устала, что даже не могу злиться на математика, что тот накричал на меня, на Костяна, который… который просто идиот. Даже думать не могу. Этот день меня как-то слишком вымотал. Было бы хорошо сейчас забраться в прохладную воду, которая чуть пахнет хлоркой. Провести пальцами по водной глади, услышать свисток тренера и почувствовать, как намокают волосы под шапочкой. А дальше плыть и плыть, пока пальцами не ощутишь бортик. Когда ты плывешь на спине, твой взгляд устремлен вверх. Ты помнишь, что ты видишь? А я помню: светло-голубой высокий потолок, яркие лампы, светящие прямо в глаза, редкие капли воды, попадающие в глаза, нечастые лица проходящих ребят или тренера, собственные ладони, которыми загребаешь воду. А о чем ты думаешь в этот момент? Я думаю о том, как это круто – быть рыбой, ну или просто существом, находящимся всегда в воде. Ты всегда ощущаешь эту приятную гладь на коже, хоть она и, конечно, может надоесть. Ты можешь нырять куда-то глубоко-глубоко на дно, видеть прекрасные раковины и необычные водоросли, медуз, других рыб, акул (если они тебя не съедят!), дельфинов и тех диких рыб, находящихся на самом дне. А еще ты всегда можешь чувствовать этот соленый запах, вкус воды на губах и аромат проходящего северного ветра, приносящего лишь одну свежесть. - Команду спать не давали, - пронеслось где-то возле меня и я мигом вскочила с лестницы, закидывая лямку рюкзака на плечо. Антон Павлович кинул на меня мимолетный взгляд. – Вот, держи, - кинул он мне в руки среднюю по размеру связку ключей, которую я, чуть не уронив, поймала, - кабинет открывай, я скоро приду, только попить схожу, а то в горле пересохло объяснять этим дегенератам доказательство. Я, еле открыв неподатливую дверь, зашла в душный класс. Если судить по исписанной доске и тому, как все было искалякано, я сделала вывод, что Антон Павлович сейчас дико зол, поэтому мне лучше сидеть тихо и помалкивать. До чего же выводит из себя констатация этого факта! Все-таки смирившись с этой мыслью, потому как сама была очень усталой, я достала учебник алгебры и кинула его на стол, в этот момент в аудиторию зашел математик. - Можно форточку открыть? – спросила я как можно более мягко, дабы не разозлить и без того яростного мужчину. Не успела я и встать, как он подошел ко всем трем окнам и проделал несложную операцию. - Итак, Чехова, объясняй, что это было сегодня, - Антон Павлович вдруг оказался за партой, стоящей впереди моей. - Ну, - сначала неуверенно начала я, - это вы вообще-то начали на меня орать ни с того ни с сего. Да, я жестко опоздала, потому что… - я долго не могла найти причину и нужных слов. Подняв глаза на математика, я удивилась. Тот не открывая взгляда глядел на меня с какой-то ненавистью или с чем-то вроде того, потому что его глаза буквально готовились к пожару. Это было очень странно, ведь раньше они излучали лишь прохладность или слабую искру. Две, три, четыре минуты прошли бесследно. Я стала ловить себя на мысли, что было бы неплохо погладить его по голове, узнавая, какие его темно-каштановые волосы на ощупь. Провести ладошкой по щеке, также узнавая мягкость щечек. А ведь у меня как-то была такая возможность, еще там, в столовой. И можно было бы… Нет. Что за ворох мыслей? Слишком глупо и невозможно! Я быстро опомнилась и, стыдливо опустив глаза в тетрадь, стала прорешивать задания. Вдруг почувствовала, как щеки чуть наливаются румянцем, и уши начинают гореть. Как же жарко в этом кабинете! И почему даже ветер не дует? Дикость. И этот наш математик – тоже дикость. Да еще какая! - Написала? Эй, давай быстрее, я еще сгонять кое-куда хочу, - пролепетал мужчина, подойдя прямо ко мне, смотря в тетрадь. Он рукой отодвинул мою ладошку, которой я успешно до этого момента прикрывала нерешенный пример. - Ну, блин, я не поняла еще в тот раз, каким способом лучше его решить. - Короче, смотри сюда, - дальше последовало недолгое объяснение происходящего, правда, я смотрела только на то, как двигаются его губы, пока он говорит. Это странно, да? И давно я так начала делать? Нет. Сейчас. – Понятно? – я утвердительно кивнула. – Вот и отличненько, собирайся, поможешь мне. - Чего? Опять написать список класса? Ну уж нет, я на это не подписывалась! – у меня откуда-то появились силы махать руками и вертеть головой. - Да не боись, мы на улицу пойдем, - а дальше Антон Павлович, подбегая к собственному столу, достал оттуда баллончик с краской. Я непонимающе на него поглядела. И что? Он ограбить что ли кого-то хочет прыснув ему в глаза этой штукой? - Я-то тут причем? - Это ж весело, - заулыбался он и пожал плечами, начиная собираться, надевая шарф и накидывая на плечи черное пальто. Мужчина снова поторопил меня, и вот я уже бегу к раздевалке, достаю куртку, пытаясь быстро надеть ее на себя. Улица. Уже быстрее темнеет, поэтому на улице хоть и не сумерки, но видно, как скоро сядет солнце, скроется за горизонтом, скроется от наших глаз, а для кого-то, на том конце света, придет с распахнутыми объятиями. Я не знаю как, почему и зачем, но сейчас иду возле математика, придерживая лямки рюкзака. Мы шагаем в неизвестном для меня направлении, всюду полусухие листья и расхлябанные лужи. Шли мы примерно минут двадцать, если не больше. И куда он меня ведет? Не убить ли меня хочет? Ну нет, это слишком – умереть от человека, тело и душа которого пропитана моей любимой математикой! - Вот, та стена, на которой я хочу кое-что нарисовать, - показывая рукой на одну из бежево-белых стен какого-то старого здания, говорит Антон Павлович и отдает пальто мне в руки. - А как же респиратор? Перчатки? Эскиз, в конец-то концов? – недоумеваю я и беру его вещь в руки. Пальто оказалось тяжелым, но вкусно пахнущем. Очень вкусно. - Пф, - хмыкнул он и рассмеялся, - с моей закалкой еще и в респираторе щеголять! – а ему дико идет улыбаться именно так – от души, с чувством. - А вы бывший райтер? – спрашиваю я, прижимая теплую ткань к себе, потому что проходящий ветер заметно обдувает меня. - Почему бывший? – слышу я и вижу, как математик ловко что-то начинает вырисовывать на светлой поверхности. Пока что ничего не понятно, но думаю, вскоре все выстроится в один ряд. Надо же, бывший райтер. Вот чего-чего, а на него я бы в последнюю очередь подумала! Вот что значит – не суди о книге по обложке. Только подумать! - Ух ты, красиво выходит, - в ходе работы произношу и произношу я, не уставая это повторять. Ведь действительно, получается что-то незамысловатое, необычное, яркое. Это как осень. Правда ведь, осень! Чистой воды она! Тоже необычная, яркая по своим краскам, теплая, приятная, невероятная и любимая. Антон Павлович подошел ко мне, вставая рядом. Смотрю исподтишка на него, как мужчина глядит на проделанную работу, явно довольный, потому как улыбается как кот, объевшийся сметаны. Пытаюсь отдать ему его пальто, но тот, отнекиваясь, кидает его мне на плечи, сам же поеживаясь в нетеплом кардигане. - Ну уж нет, возьмите вот! – все-таки впихиваю пальто ему. – Мне еще не хватало, чтобы вы заболели! Кто ж геометрию вести будет? Я не хочу, чтоб ту женщину поставили, она странная какая-то… Антон Павлович лишь тихо смеется, качая головой и вслух удивляясь моей упертостью. Идет рядом, а я, незаметно улыбаясь, смотрю себе под ноги, пиная оранжевые листья. Так тихо-тихо, как будто на улице кроме нас никого и нет вовсе. Он что-то рассказывает про достижения Лобачевского, в то время как я думаю совершенно не о том. Например, какой голос приятный, такой мужественный, с легкой хрипотцой; какой вечер тихий и теплый, как на улице хорошо, как круто, что сейчас осень, как круто, что он повел меня рисовать это странное граффити, как хорошо, что я сейчас с ним. Это ведь странно, правда? Я не ошибаюсь?