Secret that he keeps 0.0.

      Когда Джон говорил мне, что Гранд Моррис стрит находится «где-то недалеко от твоего дома», но теперь я стою посреди пустыря, а возле меня указатель «Grand-Morrisst.», мне отчаянно хочется вернуть время обратно, чтобы прихватить с собой карту Бельвилля, которой я собираюсь убить Мак-Гира. Помимо пожелтевших деревьев, травы и какой-то непонятной пыли под ногами, возле старой бетонной постройки стоял телефон-автомат, которому давно скрутили голову. Я вздохнул и сел рядом на траву, пытаясь снова напрячь мозги. Я бы мог вернуться назад, чтобы переспросить дорогу к «Rockway», но что-то подсказывает мне, что на встречу я уже опоздал. Проходящая мимо ящерица чуть было не врезалась мне в руку, когда я услышал отдалённый рёв мотора. Машина была в четверти мили отсюда, но при этом рёв мотора я отчётливо услышал. Так реветь может только старый Бьюик шестьдесят третьего года, который купил Джон Мак-Гир тысячу лет назад. — Джон! — заорал я. — Мак-Гир! Остановись, бля!       Машина затормозила в двадцати футах, и я облегчённо вздохнул. — Фрэнк! — радостно крикнул Тим, высовываясь из окна и размахивая бутылкой пива. — Джон, это Айеро. Иди к нам, Фрэнк!       Я хлопнул дверью (на ней был огромный рисунок «Pencey Prep», который Джон поручил мне нарисовать) и плюхнулся на потрёпанное кожаное сидение сзади, обиженно глядя в болтающееся зеркало. — Что я здесь делаю? Ищу «Rockway», который находится на конце Гранд-Моррис стрит.       Джон заржал: — В чём проблема-то? Он находится сразу за этим зданием, — и вырулил на гладкую бетонную площадку. Впереди находился такой же пустырь, а с левой стороны — большое одноэтажное здание с мигающей вывеской «Rockway club», у которого стояло порядка двадцати таких тачек.       Я вылез из машины и стал оббивать кеды, на которых собралась трава и грязный песок, пока Тим возился с багажником. — Какого хрена ты не можешь захлопнуть эту чёртову колымагу? — гаркнул Мак-Гир, он со всей силы захлопнул крышку багажника, и мы пошли вовнутрь.       Если снаружи это здание отличалось от полуразваленного здания только вывеской, то внутри... У меня чуть дар речи не пропал, когда мы вошли вовнутрь. Стены и пол были деревянными, как в техасских кабаре-забегаловках. Большую часть пространства занимали сцена и куча столов, а возле сцены — барная стойка. Центрального освещения не было; сцена освещалась кучей прожекторов, а по периметру зала были расставлены какие-то лампы в виде черепа. Я поплёлся за Джоном и Тимом, лавируя между столами и посетителями, мускулистыми патлатыми мужиками, которых набралось полный зал. Только сейчас мне в полной мере удалось рассмотреть стены. Они были увешаны огромными картинами и фотообоями, а прямо там, куда привёл меня Джон, — круглый стол в дальнем углу зала — висела стандартная «Лэс Паул», на которую я коплю порядка трёх лет.       Я сел между Джоном и Тимом, точнее, они вдавили меня в этот ужасный угловой диван, который был похож на кусок кирпича. — Фрэнк, твою мать, Айеро! — заорал кто-то с другого конца зала. Это был Нил, сессионщик. Он прилетел, держа в руках барабанные палочки, и пожал руку всем парням, которые находились в радиусе двух метров, а затем чуть не раздавил меня своим локтем. — Нил! Какими судьбами? — я похлопал его по плечу и тут же заметил на нём футболку с огромной надписью «The Misfits». — Чёрт, чувак, где ты её откопал? — Привет, Сабатино! — заорал Тим откуда-то сзади. Ужасный гул никого, видимо, не тревожил. — Я сегодня выступаю с Sector 12 здесь второй раз, — запинаясь от перевозбуждения, говорил он. — Ты снова собрал их вместе? — Джон достал из-под стола принесённый ящик пива, которое тут же разошлось по залу. — Эй, парни, со своим нельзя! — к нам подошёл Шон в фартуке официанта. В фартуке официанта. Шон... — Какого чёрта ты в нём делаешь? — говорю. — Два месяца работаю, — он как-то печально вздохнул. — Вам чего-то принести? — Отлично. Здарова, Саймон! — сказал какой-то парень с соседнего столика. — Неси всё! — Да, Шон, неси «Сэмюэль Адамс»! — Рады приветствовать вас очередной раз в «Rockway club»! — все моментально затихли, когда на сцену вышел ведущий. Я попытался сесть между Джоном и Тимом, которые сдавливали меня с обеих сторон, чтобы не провалиться в диванную щель. — Сегодня мы представим вам... — О чём ты хотел поговорить? — я попытался докричаться до Мак-Гира, который вертел в руках банку с пивом, а потом пнул его в бок.       Он поперхнулся и уставился на меня. — Это может подождать? — Нет, — я схватил свой бокал и повторил: — Ты хотел о чём-то поговорить.       Если до этого я мог разглядеть свои ноги под столом, то теперь я не видел и самого стола. Окна закрыли, а над потолком собралось большое облачко сигаретного дыма. Джон стал откровенно игнорировать меня, поэтому единственное, что оставалось, — уставиться на сцену. Помимо спин, голов и плотной дымовой завесы, мне удалось рассмотреть кусочек сцены. Она была освещена тёмно-синим цветом, как склеп в фильмах ужасов, совсем маленькая, как мне показалось, площадь вмещала на себе кучу всего. — И сегодня, — торжественным голосом продолжал ведущий, словно перед поединком бокса, — жребий на стороне новичков! Первыми представят себя ребята из Трентона! Встречайте... Sector 12!       Зал взорвался аплодисментами и топотом десятков ног. Даже Тим, который до этого скучающе смотрел на всё происходящее, хлопал и свистел, как сумасшедший.       По статистике каждый сотый человек, который хлопал в ладоши, рисковал умереть от внезапной остановки сердца.       Я отставил пустой бокал и попытался высвободиться, пока не словил на себе осуждающий взгляд какого-то мужика, который начал орать, мол, я наступил ему на ногу, и быстро свалил оттуда, чувствуя, как дрожат доски на полу.       На сцену вышли Нил, Майк Брук и ещё каких-то два тощих парня, которые расположились за инструментами. Нил подошёл к микрофону и начал что-то говорить, а я подошёл к барной стойке и уставился на Шона. — Скажи, Шон, — говорю я, доставая блокнот, — ты когда-нибудь разбавлял коньяк спиртом?       Шон Саймон, который до этого сидел, опершись на стойку, и безразлично смотрел на сцену, дёрнулся и уставился на меня. — Что? — Разбавлял? — Что за чушь ты несёшь? — он встал и стал протирать стаканы, словно меня здесь нет. — Что, если я скажу, что бокалы пахнут спиртом? — Это бокалы для пива, — вздохнул он. Мистер расстроенный художник-официант, который разбавляет коньяк спиртом. — Мне кажется, тебе нужно взять выходной, потому что скоро превратишься в облачко. Дай мне ещё одну «Celis White».       Пока Шон рылся в холодильнике, я стал быстро записывать в блокноте: ещё одним показателем того, что вам врут, являются попытки перевести тему разговора. — Что ты постоянно пишешь? — Такие эксперименты, — говорю, — начали проводить в средневековом Китае. Обвиняемого в преступлении заставляли есть сухой рис. При сильном волнении количество выделяемой слюны уменьшается, и проглотить сухие зёрна становится невозможно, — Шон смотрит на меня, выпучив глаза, а я пытаюсь говорить как можно громче, потому что громкая музыка гремит в десяти фунтах от меня и заглушает всё вокруг: — Сейчас всё намного проще. Внешние факторы говорят о том, врёшь ты или нет. И сейчас, когда твои зрачки расширены, а на висках собрался пот, я могу предположить, что твой начальник полный кретин, который трахает тебе мозги при любом удобном случае, и ты решил отомстить ему. — Я не разбавляю коньяк спиртом, Фрэнк, — говорит Шон.       Я навис над ним, вглядываясь в тёмные зрачки, и хотел было сказать, что он просто накурился травы сегодня утром, как вдруг к стойке подходит какой-то огромный парень, возбужденно жестикулируя и пытаясь что-то сказать. Он садиться рядом и залпом допивает моё пиво, пытаясь отдышаться, а потом выдаёт: — Вы видели, как тот чувак залажал в третьей партии? — и указывает на сцену, где играют I Am a Graveyard. — Нет, ну вы видели?! Такое чувство, что ему кто-то пару струн порвал, — и начинает ржать, держась за живот.       Шон что-то сказал мне, я обернулся и нашёл глазами Джека, который жестом звал меня обратно. — Всё пиво за счёт Мак-Гира, — говорю, — прощай, старик Джо. — Откуда ты, чёрт возьми, знаешь моё имя? — спрашивает парень в футболке «Big Joe».       Я подхожу к нашему столику в другом конце зала, возле которого собралось куча всяких людей, и пытаюсь позвать Джона. — Фрэнк, иди сюда! — орёт он, подзывая к себе. Парень с короткой стрижкой и в кожаной куртке по имени Том тут же жмёт мне руку.       Я сажусь на прежнее место, между Джоном и Тимом, глядя на остальных. Двадцать пар перекошенных взглядов. Я думаю: «Вам нужно перестать пить, потому что тот парень слева похож на мою бывшую девушку, которая однажды за раз выпила три стакана тёмного “Brooklyn Brewery ”», но получается лишь «Привет, я Фрэнк». — Это — Уэсли, Тим Коссар, старик Холден, Брайан и Алекс, — говорит Джон. Я смотрю на парней и понимаю, что где-то их видел. — Это — Фрэнк, — и тычет мне в руку. — Слушайте, я где-то вас видел, — говорю. — Это ребята из Give Up The Ghosts, — отвечает Джон. Мистер говорящий справочник Джон Мак-Гир. — И ты раньше не сказал?! Чёрт побери, я был на вашем выступлении осенью! Ну тогда, в Бостоне! — и пожал руку Уэсли второй раз. — Вы нереально... — А сейчас... — ведущий снова выходит на сцену. Он понимает, что микрофон начинает барахлить, и старается говорить как можно громче. — А сейчас встречаем беллвилльских чуваков, которые выступают у нас второй раз. Кое-кто поставил пять баксов, что я раздобуду галстук, как у Уэя и буду в ней три вечеринки подряд... Поэтому встречайте My Chemical Romance, ребята! — Слушай, Джон, — я снова пинаю его локтем в бок, — это не те парни, с которыми мы выступали на рок-фесте в Чикаго? — Не помню, — он пожал плечами. — Ты хотел о чём-то поговорить.       Джон протягивает мне ещё один бокал с пивом, который воняет спиртом, мол, заткнись, и я думаю, что такими темпами мы проснёмся завтра здесь же в куче бутылок и окурков. — Не нужно, — говорю.       Пока рабочие разбирались с микрофоном, который снова не хотел работать, я снова уставился на сцену. Если бы я мог выдавать кубки за оригинальность или, к примеру, за лучший цвет рубашки, все мои золотые награды ушли к этим чувакам, которые стояли у сцены, дожидаясь, пока операторы закончат настройку. Вообще это интересное занятие — рассматривать людей, даже если в помещении почти ничего не видно. Я подвинулся немного правее, пока Тим не начал возмущаться. Если бы у меня был кубок с надписью «Лучшая причёска», я бы отдал его парню, который стоял у самой сцены, держа гитару в руках. У него были кудрявые волосы вроде афропричёски, которые доходили ему до плеч. — Тим, кто этот чувак? — и указываю на него. — Рэй. Как ты можешь не знать его? — Тим косится на меня, продолжая пить пиво.       Рэй, хорошо. Возле Рэя стоял ещё один человек. Он был примерно такого же роста, со светло-коричневыми волосами и с гитарой в руках. — А этого как зовут? — Майк, — отвечает Тим таким тоном, словно я его достал. — Неужели ты не помнишь его, чёрт побери? — У меня плохая память. Неужели ты не помнишь это?       Рэй говорил с Майком, а возле них стояло ещё двое парней. Один был больше Майка, с короткими тёмными волосами, он держал барабанные палочки и нервно постукивал ими по краю стойки. — Тим, а… — Мэтт… Фрэнк, иди на хрен, а…       Отлично, Мэтт, Рэй и Майк стоят возле барной стойки и ждут, когда операторы починят микрофон. Я сижу между Тимом и Джоном, которые допивают энную банку пива, и боюсь спросить, как зовут того парня, который стоит с другого края и говорит с Шоном. Он стоит ко мне задом, поэтому мне удаётся рассмотреть только чёрный костюм и чёрные волосы, которые, так же, как и у Рэя, спадают на плечи, только теперь они абсолютно прямые, почти женские. Он говорит с Шоном, а я толкаю Тима, чтобы тот сказал мне его имя. — Иди на хрен. Зови его как угодно. — Скажи.       Парня с женскими волосами зовут Джейк — пусть будет так. — Просим прощения, — говорит ведущий, — за технические неполадки, которые нам удалось устранить в короткий срок. Встречаем! My Chemical Romance! — Тим, скажи мне его имя. — Фрэнк, пошёл на хрен! — орёт Тим и пересаживается на другой конец дивана. Теперь я сижу, зажатый между Джоном и Брайаном, который постоянно треплется с Алексом.       Я говорю Джону, что Тим меня достал и снова перевожу взгляд на сцену. Мистер затравленная лепёшка Фрэнк. Микрофон починили, и теперь группа поднялась на сцену. Джейк стоит посредине, держа в руках микрофон. Он говорит что-то вроде «Привет, ребята» или «Добрый вечер всем».       Он кивнул остальным, мол, можно начинать, и сам осмотрел зал. В руках у Майка был Фендеровкий басс «P-series», а у Рэя — стандартная «Гибсон», которая с первых аккордов звучала ещё лучше, чем я мог себе представить. — Первую песню, которую мы исполним, — говорит он, заправляя прядь волос за ухо, — называется «Skylines and Turnstiles». Это первая песня, которую я написал для «My Chemical Romance» после событий одиннадцатого сентября, которые, я думаю, вы все помните.       Определённые слова, мысли, действия и даже запахи или просто какие-то ассоциации могут вызывать у вас чувство дежавю. Это — ужасное ощущение, когда вы невольно переживаете это снова и снова. Эффект ложной памяти — парамнезия. — Привет, я — Фрэнк, — говорю я девушке, которая сидит напротив меня и крепко держит мою ладонь.       Мэгги Коллин не спеша обходит комнату и говорит всем взяться за руки. Я говорю ей, что недавно порезал правую ладонь, и она жутко болит.       Девушка напротив обиженно смотрит на меня и не говорит своё имя, хотя я знаю, что её зовут Эмили. Мэгги снова посмотрела на меня, и я вынужден был протянуть Эмили руку. — Самое главное, — говорит Мэгги на каждом занятии, когда мы все держимся за руку, — это чувствовать и слушать. Человек, который сидит напротив и держит вас за руки, должен почувствовать вас максимально точно, насколько это позволит ваша аура. Теперь вдохните, закройте глаза, и представьте, что внутри вас — большой чёрный шар. Это — весь ваш негатив, всё то, от чего вы хотите избавиться.       Я закрыл глаза, чувствуя, как Эмили сжимает мою руку, и представил внутри себя шар для боулинга, который раскачивается вместо сердца вперёд-назад, вперёд-назад. Её пальцы холодные, указательным она давит прямо на рану. — А теперь представьте огромной силы энергию, которая выталкивает наружу этот шар, — продолжает терапевт. — Выдохните и почувствуйте, как негатив покидает вас. Всё самое плохое выходит наружу. Вдохните, выдохните... Делайте так, пока не почувствуете внутри себя пустоту.       Я вдыхаю и выдыхаю, вдыхаю и выдыхаю, представляя, как огромный шар для боулинга вылетает у меня изо рта, и я начинаю задыхаться от кашля. Эмили сильнее сжимает мою ладонь. — А теперь посмотрите на своего партнёра и решите, кто из вас будет рассказывать первым.       Я киваю Эмили — пускай начинает она. — Сейчас я обращаюсь к тем, кто уступил партнёру. Ваша задача сейчас, — снова говорит Мэгги, — слушать. Вы должны смотреть в глаза человеку, который находиться напротив вас, и слушать всё, что он будет говорить. Задача тех, кто будет говорить, — рассказать всё, что накопилось вкупе с тем большим шаром, от которого мы избавляемся, и заполнить получившуюся пустоту положительными эмоциями. Расскажите партнёру обо всём том, что рвётся наружу. — Если люди думают, что ты скоро умрёшь, они начинают внимательно слушать тебя, — говорит Эмили. — Знаешь, Фрэнк, если бы год назад мне сказали, что скоро я буду сидеть в белом кабинете с кучей стульев и держать за руку какого-то парня, я бы искрение посмеялась вместе с ним.       Я хочу спросить Эмили, почему она должна умирать, но та продолжает: — Иногда я думаю, что Бог не любит меня. Но это не самое страшное, что может случиться в жизни. Двенадцатого сентября, когда моей дочери исполнилось бы два года, мы с мужем и матерью пошли выбирать ей подарок, — говорит Эмили. — Жасмин. Я назвала её Жасмин, потому что я всегда находила схожесть между ней и принцессой из сказки. Она всегда мечтала о большой книге со сказками, там было девятьсот страниц, кажется.       Я смотрю на Эмили, на её дрожащие кисти и губы, которые похожи на рваные обои.       «Сегодня, одиннадцатого сентября две тысячи первого года, в период с восьми часов сорока шести минут до десяти часов двадцати восьми минут по местному времени...»       Эмили говорит, что ей больно вспоминать всё это. — Мы пошли пораньше, чтобы подготовиться как следует, — говорит она, вытирая рукавом покрасневшие глаза.       «Серия четырёх самоубийственных террористических атак...» — Книжный магазин располагался на восемьдесят пятом этаже. Я сказала семье, чтобы они купили Жасмин любую книгу, которая ей понравится, а сама спустилась на первый этаж, где меня ждала сестра.       «Рейс 11 American Airlines врезался в башню в северную башню Всемирного Торгового Центра, а рейс 175 United Airlines — в южную. В результате этого обе башни обрушились, вызвав серьёзные разрушения прилегающих строений...» — А потом... — говорит Эмили, сжимая ладони так, что веки начинают дёргаться. — Я услышала крик женщины. Она сказала, что в здание врезался самолёт. Всё люди на верхних этажах горят заживо. Потом был жуткий грохот, звук, холодящий душу, вибрация, от которой даже стены раскачивались в разные стороны. Дым начал заполнять помещение...       Голос внутри меня, маленький человечек, который управляет моими мозгами, заставляет сорваться с места и набрать номер матери.       «В результате атак погибли две тысячи девятьсот семьдесят семь человек, ещё двадцать четыре пропали без вести...»       Я говорю себе, что никогда не поверю в Бога. Поток крови в висках — словно рёв вертолётной турбины. Гудок... — Нам всем сказали немедленно эвакуироваться, — продолжает она. — Какой-то мужчина схватил меня, ещё одну девушку и вынес на улицу.       Гудок... Вдох — сокращение сердечных мышц, вдох — кислород не поступает в соединённые ткани мозга, отчего в глазах тут же темнеет. — Я говорю ему, что внутри моя семья и маленькая дочка, которой завтра исполнится два года, но он не услышал, потому что все вокруг кричали, пытаясь бежать.       Протяжный гудок на второй стороне линии, и я слышу испуганный голос женщины. Я говорю: — У тебя всё хорошо, мам? — и слышу голос ведущего, который говорит то же: «...большинство погибших были гражданскими лицами». — Спустя два часа, Фрэнк, — теперь кожа Эмили стала ещё бледнее, словно бумага, — мне сказали, что ни мать, ни мужа, ни дочку не удалось найти. Они, вероятно, погибли.       Эмили вытирает глаза краем рукава и отодвигается от меня, отпуская ладони. — Теперь, когда я смотрю на фотографию своей дочери, — говорит она, — мне кажется, что Бог ненавидит меня. Но это не самое страшное, что может случиться в жизни... Теперь от меня не осталось ничего. Я сгорела в тот день, в девять часов двадцать четыре минуты...       Я говорю ей: — Да, у меня всё хорошо. Не выходи сегодня никуда, — и бросаю трубку, снова уставившись на экран. — Когда я вижу три ровные могилы на кладбище, — продолжает Эмили, — я понимаю, что мне больше не во что верить. Всё медленно рассыпается. Правда, Фрэнк, тебе разве так не кажется? Всё медленно рассыпается... — повторяет она, снова сжимая мою руку всё сильнее и сильнее. — Каждый день медсестра делает мне укол, и кажется, что кожа вот-вот лопнет... Она говорит, что так бывает всегда. А что ты здесь делаешь? — Пытаюсь прогнать шар для боулинга, который у меня вместо сердца, — говорю. — Я не хочу, чтобы ты умирала, Эмили.       Содержанием псевдореминисценций являются, как правило, факты обычной жизни, излагаемые однообразно, обыденно, правдоподобно. Я продолжаю ощущать внутри себя огромный шар для боулинга, пока Джон не пинает меня в бок и говорит что-то, мол, круто, да?       Теперь я снова сижу между Джоном и Тимом, пытаясь прогнать туман перед глазами. Он видит, что я смотрю на него, и продолжает рассказывать мне о том, что у него поломался китайский компрессор от «Фендера», который ему продали, как лицензионный. — Он просто взял и рванул, ты представляешь? Заискрился и рванул, как хлопушка! Слушай, Фрэнк, что с тобой такое, чёрт побери? Сначала ты достаёшь меня с именами тех парней, а теперь сидишь в трансе, как обдолбанный. Может, тебе пива принести, а?       Тим встаёт и уходит в направлении барной стойки, пока его не перехватывает какой-то парень, который хлопает его по плечу и говорит что-то. — Слушай, Джон, — говорю, — что за хрень? Где все?       Он пожимает плечами. Вместо двадцати человек, которые сидели здесь, остались я, Джон, Алекс и ещё несколько парней. — Чуваки! — орёт Шон с другого конца зала. — Сидите на месте, щас я... — и снова тащит кого-то к нам. — Чёрт возьми! — говорит Джон, словно увидел самого Эрика Эрца. — Твою мать, я же говорил, бля! Не, ну молодцы же, мои поздравления, чувак!       Я пытаюсь вытолкнуть шар для боулинга, а парень с женскими волосами,Джейк, стоит рядом, говорит с Шоном, который не перестаёт возбуждённо восклицать.       Джон орёт: — Саймон да успокойся ты!       Шар внутри меня начинает раскачиваться, как ядро, ударяясь о рёбра и позвоночник, пока я снова не выдыхаю. — Привет, я Фрэнк, — говорю я, пожимая руку Джейку, потому что красный шар для боулинга внутри меня обрывается и падает на желудок. — Джерард. — Некоторые вещи, так называемые психологические катализаторы, — говорю я, — имеют свойство подвергать человека некому трансу. То есть, ты полностью выпадаешь из реальности. Это вещи, способные вызвать чувство дежавю.       Он недоумевающим взглядом смотрит на меня, поэтому я стараюсь говорить на тон тише. — Это действительно глобальные вещи, которые способны повлиять на подсознание самым сильным образом, изменяя направление мозговых процессов. Состояние дежавю сопровождается деперсонализацией: реальность становится расплывчатой и неясной. Когда человек возвращается в реальность, возникает временная потеря памяти.       Я думаю, что же сказал не так, потому что Джон, Джерард, Рэй, Мэтт и Майк теперь смотрят на меня, а Шон приходит с восемью бутылками пива.       Наш стол превращается в склад для пивных бутылок, а шар внутри меня пробирается сквозь желудок и селезёнку. — Это словно путешествовать во времени под гипнозом, — снова говорю я, а он молчит. — Дорожки кокаина ведут в Ад, чувак, — усмехается Джерард.       Я смотрю на него, на Джека и стол, заваленный бутылками из-под пива, чувствуя, как где-то внутри перекачивается огромный шар с дырками для пальцев. Всё внутри странно хлюпает, словно после мясорубки, и перекачивается с характерным звоном. Я слышу такой же звон внутри Джерарда, в самом животе. Или мне кажется...       Я говорю ему: — Мозги на завтрак, мозги на обед.       Одержимость влечёт за собой много всяких последствий. От простой мании преследования до шизофрении, которая в сорока пяти процентах практики заканчивается смертью. Я сижу между Джерардом и Джоном, а вокруг меня совсем темно. Кажется, перевалило за полночь. Дома меня ждёт огромная недокрашенная стена и сорок страниц на тему «Эмоциональная сфера личности: эмоции и чувства, их виды. Теории эмоций». Сорок пять процентов вероятности того, что я умру шизофреником, когда шар разнесёт всё внутри. — Со временем я перестану замечать его...       Джерард кивает. Или мне кажется.