Secret that he keeps 0.0.

— Иногда мне кажется, — говорю я, — что некоторые вещи противоречат сами себе. Они бывают до того абсурдными, что кажется, будто никаких законов, физических или чего там, не существует. — Ты либо пьян, либо спишь. — Пытаясь найти здравое объяснение некоторым вещам, я сопоставляю их как абсолютно несовместимые, параллельные понятия. Ты падаешь с моста и при этом не знаешь, что ждёт тебя внизу. Ты вообще не знаешь того, что летишь с моста, — на глазах повязка. Это всё равно что сон или прыжок с парашюта. В таких ситуациях мозг человека начинает активно работать. То есть, в любом случае ты задаёшься вопросом: «Что со мной будет?». В случае если ты видишь внизу скалы, на которых будут гнить твои останки, организм начинает вырабатывать адреналин в таких количествах, что он чуть ли не хлещет из ушей. Эта защитная реакция... — Чушь. — Организм действует по принципу «бей или беги». Человек превращается в животное, основной задачей которого является сохранение жизни. Эффект плацебо хорош тем, что внезапная боль будет полной неожиданностью. Ты летишь в пропасть с огромной скоростью и видишь внизу острые скалы, при этом представляя их кусками ваты, и когда наступает момент столкновения, тебя разорвёт с такой скоростью, что ты ничего не поймёшь. — Это невозможно. — Теоретически — нет. Это возможно, если полностью отключить эмоцию страха или, скажем, нейтрализовать её. В прошлом веке в такой способ лечили больных СПИДом. Им прописывали таблетки, которые якобы помогут им излечиться. Сорок пять процентов того, что я умру от собственной одержимости, если я буду на сто процентов уверен в том, что мне нужно умереть, прямо сейчас, это произойдет с большей вероятности. Если я буду на сто процентов уверен в том, что вероятность моей следующей встречи с Джерардом составляет шестьдесят три процента, это будет куда реальнее, чем мне кажется на самом деле.       Я посмотрел на стену впереди, слушая, как голос в голове продолжает стоически говорить, что я не прав. В помещении было темно, как в могиле, я пытался разглядеть буквы в квадрате под номером «I», написанные чёрным маркером. «Развитие чувства страха определяется двумя нейронными путями, которые, в идеале, функционируют одновременно...» — Страх — это просто проявление инстинкта, — говорю я. — Тебя не существует. — Тогда кто я? — тихий голос внутри заставляет меня сомневаться в том, что всё вокруг меня материально. Я перелистываю страницы учебника, сидя у стены и пытаюсь понять, что же не так в моих подсчётах. Он — словно песок. Горячий, как в пустыне, рассыпается по всему телу.       Я говорю: — Ты в моей голове. — Ты видишь во мне только то, что хочешь видеть, Фрэнк. — Подопытная крыса. — Ты просто боишься думать об этом.       Я смотрю на таблицу, затем — на пропуск в квадрате и пытаюсь понять, что я сделал не так. — Что я сделал не так? — Мы — это то, чего мы боимся, — говорит он. — Два нейронных пути. Первый из них, ответственный за развитие основных эмоций, реагирует быстро и сопровождается большим количеством ошибок. Второй реагирует медленнее, но более точно. — Страх мобилизует нас, — говорит он. Я стараюсь записывать как можно быстрее. — Самый страшный из них — экзистенциальный.       Сквозь кухонное окно в комнату пробивается лунный свет. Это как днём, только кажется, будто всё белое. Я беру красный маркер и подчёркиваю последнее предложение, чувствуя вибрацию внутри головы.       Он продолжает: — Когда тебе было девять, твои родители развелись. Ты боялся, что мать покончит с собой. Ты боялся увидеть однажды посиневший труп и луже крови на полу. Человек всегда уязвим в такие моменты. Спроси его о том, что он любит больше всего на свете, и ты узнаешь его страхи. Это одно из самых сильных преимуществ, Фрэнк. «Протекание эмоции страха в разных ситуациях у разных людей может существенно различаться, как по силе, так и по влиянию на поведение». — Если разобрать тебя на составляющие, отнять всё то, что помогает тебе абстрагироваться ото всего этого, кроме пустой оболочки и полуживого зародыша, ничего не будет. — Ты говоришь так, словно видишь меня насквозь.       Он насмешливо отвечает: — Я знаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить.       Я хочу, чтобы он ушёл. Пока я пытаюсь найти нужную страницу, мой собеседник молчит. Из квартиры Браунов снова слышится женский голос. На улице на удивление тихо. Собачий лай смешивался с гулом, исходящим от автострады, и шелестом листьев, искажая общее восприятие. Опершись на подоконник, я выглянул в окно, втянув в себя побольше холодного воздуха. Он говорит, что все мы сделаны из страхов и фобий. На улице пусто. У залитой фонарным светом лавочки, прижавшись друг к другу, сидят три собаки. Пепел падает на кожу, скатывается на подоконник и, подхватываемый ветром, летит в ночь. — Когда тебе было одиннадцать, — продолжает он, — ты видел, как на твоих глазах девушку сбила машина. Мы видим чью-то смерть и пытаемся поскорее уйти с того места, чтобы спрятаться от этих навязчивых мыслей. Пока мы не видим прямой угрозы, жизнь кажется нескончаемой. Когда ты увидел труп этой девушки, все предыдущие подсчёты сбились. Это — катализатор, заставляющий принимать свои страхи как должное. Раз... — Я ушёл только потому, что мне нужно было уйти. Я не... — Два. — Зачем всё это? — Три.       Я возвращаюсь на прежнее место и сажусь у стены, пытаясь предугадать его последующие реплики. Он молчит, а я снова смотрю на стену, на которую падает лунный свет, делая её светло-серой. Я мысленно спрашиваю его: «Молчишь?», пока не слышу, как голос эхом отбивается в голове. Так и должно быть. — Ты не слышишь ничего, кроме голоса, Фрэнк. Ты слишком инфантилен, чтобы полностью понять себя. Ты ведь этого стремишься?       Я говорю: — Нет, мне всё равно.       Глядя на полупустую таблицу, я понимаю, что мне нечего написать. Пункт три: «Страх. Природа страха». Из одиннадцати с половиной часов у меня остаётся только три на оформление третьего пункта.       Если голос внутри меня может говорить со мной, он может слышать и мои мысли. Он не может быть чем-то материальным, при этом находясь внутри меня. В том случае, если я сплю, наутро я мозг сотрёт всю информацию, я не буду помнить ничего. Сорок пять процентов того, что я сошёл с ума.       Впервые Джон Уотсон провёл свой эксперимент в тысячу девятьсот шестидесятом году. учёный проверил вероятность формирования эмоциональной реакции боязни белой крысы у девятимесячного мальчика Альберта, который крысу совершенно не боялся и даже любил с ней играть. В следующий раз Альберт одновременно с предъявлением крысы, Уотсон создавал громкий шум, ударяя по металлической трубе с помощью молотка. Естественно, ребёнок начинал плакать, услышав громкий шум. После повторного совпадения предъявления белой крысы с громким шумом, Альберт начал плакать, просто увидев крысу.       «Большинство страхов и фобий являются приобретёнными. Их проявление вызывается внешними раздражителями. Эксперимент «Маленький Альберт» — пример того, как классическое обусловливание может быть использовано для фиксации эмоционального отклика».       Впервые я услышал про него, когда мне было тринадцать. Эффект саморазрушения — звучит заманчиво. Словно езда по ночному шоссе без единого фонаря на бешеной скорости. Ты не знаешь, где конечная точка, не видишь цели, остановиться — признать себя слабаком, а гнать дальше — лететь в пасть смерти. Эффект саморазрушения — это стремление к предельному размытию моральных границ, это распад личности, который ты упорно вершишь своими же руками. Всё под контролем, кроме тебя самого. Цель бы проста – выяснить, насколько меня хватит. И когда мне было тринадцать, я впервые купил пособие психологическому саморазрушению – откопал эту странную книженцию от не вызывающего доверия издателя в крошечной лавке со всякой сомнительно философской хренью на окраине города.       «Пункт первый — эффект невидимки».       Просто заткнуться и скользить по коридорам школы, не поднимая глаз. «Я невидимка, меня никто не увидит, пока я сам этого не захочу, меня не существует, — твердил я про себя. — Ты убираешь своё биополе…» «Попробуй ещё», — думал я, пригибаясь за спинами впередисидящих от тяжелого взгляда мистера Стима, сканирующего класс в поисках зазевавшегося лузера, чтобы вцепится в него своими щупальцами и вытащить к доске. «"Меня нет, я растворяюсь, я невидим для других…" — Айеро! К доске! "Сука!" — думал я, скидывая капюшон — маскировка бесполезна».       Когда мистер Смит сказал моей матери, что моя успеваемость снизилась, я промолчал, глядя в пол. В обычное время я бы взорвался. Это был первый успешный шаг.       Когда меня окликали, я не оборачивался. Когда искали, я не находился.       Главное преимущество эффекта невидимки — со временем вас перестанут беспокоить, часть проблем отпадёт сама собой. Например, необходимость терпеть эти шумные сборища, отвечать на миллион дурацких вопросов, налаживать контакты с людьми… Эффект невидимки открывает огромные возможности для вашего внутреннего «я». Вы полностью контролируете себя, освободивших от будничных внешних раздражителей, вы держите под контролем каждую мысль, каждую эмоцию… Вы — это новый прекрасный мир, которого вы раньше не замечали, центр вашей собственной вселенной.       Пересматривая все свои записи, я понял, что сохранял за собой такую возможность на протяжении половины восьмого класса.       «Пункт второй — эффект одиночества».       Открыв себя заново, вы попытаетесь абстрагироваться ото всего ненужного — в их присутствии пропадёт надобность. Самый верный способ испытать это на себе — пробыть сутки в одиночестве. Это уединение, не более того. У вас же найдутся интересные дела, помимо мозговыебывающего времяпровождения с друзьями-приятелями?       Второй шаг — изоляция. Весь окружающий мир вас не волнует. Пусть его разнесёт на молекулы атомным взрывом, вы останетесь в неприкосновенности. Вас не существует для мира. О вас все забыли, вас удалили из истории, стёрли с жёсткого диска — точнее, вы сами стёрли себя путём долгих тренировок и удивительно упорства. Запомните: за пределами вас не существует ничего.       «Пункт третий — иллюзорность реальности».       Или реальность иллюзии? А не всё ли равно, если вы не спите несколько суток подряд, с предвкушением ожидая начало галлюцинаций, обходитесь без еды и воды и практически не сходите со своего места? Всё — иллюзия, и лишь вы реальность — или наоборот? Вас не существует, вы не ощущаете внешней температуры, голода, поверхности предметов, все чувства работают на минимальных оборотах. Вы — призрак. Или вы болтаетесь в невесомости и лишь проектируете знакомую картинку в воображении?       Стоп. А не на этом ли я остановился именно сейчас? Я исступлённо моргаю, приказывая глазам оставаться открытыми. Ладно, это не глаза — это два шарика для пинг-понга, расчерченные сетью красных вен. И они — единственное содержание опустевшей черепной коробки. Правильно, коробки — это как пустая коробка из-под обуви, которую ветер гоняет по территории свалки, только из-под черепа. Я усмехаюсь собственным мыслям, продолжая пялиться на листы бумаги, разложенные передо мной. Шестьдесят процентов, что сейчас около четырёх ночи. Восемьдесят девять процентов, что я завалю всё это. — Фрэнк. — Да? – машинально спрашиваю я, не отрываясь от работы. — Чего ты боишься, Фрэнк? — Смерти? Второго Одиннадцатого сентября? Кризиса? Курсовой? – перечисляю я, шурша бумагами. — Безумия. — Это бред… — шепчу я. — Если бы это было так, я не был бы тем, кто я есть сейчас.       Взрыв смеха в моей голове — я и сам начинаю смеяться. Закуриваю ещё одну сигарету, отмечая, как панически быстро количество сигарет в пачке стремится к нулю. Сотый раз за десять минут подхожу к окну, чтобы как-то взбодриться прохладой ночного воздуха, обращаю внимание на положение луны: норовит скрыться за крышами небоскрёбов на западе, следовательно, ночь действительно на исходе, а вместе с ней и отведённое мне время. — Зачем тебе все эти эксперименты, откуда идея саморазрушения? — Приблизиться к безумию? — Зачем? — Преодолеть свой страх? Но это не мой страх. — Людям свойственно испытывать себя, смотреть в лицо страхам, проверять нервы на прочность... Разве не об этом ты пишешь?       Вдыхаю сигаретный дым полной грудью и чувствую, как никотин оседает траурными хлопьями у меня в лёгких. Он закупоривает бронхи — я чувствую. Откуда эта тяжесть иначе? Дышать свободно не удаётся уже как час или два – что закончится раньше: пачка сигарет или я? — Ты не псих, Фрэнк. — Ну да, — усмехаюсь я. — Это самовнушение, уход от реальности, твоя любимая игра. Ты не сумасшедший, ты просто играешь с этим, никогда не приближаясь на небезопасное расстояние. — Почему? – сдаюсь я. — Подумай. Твоя жизнь, твои отношения с людьми — успехи в этом, так сказать. Все твои неудачи…       Неудачи. Поражения. Я просто просчитался, только и всего! Мне пятнадцать, и я встречаю первую в жизни девчонку, к которой готов относиться не как к тупой кривляке. Стандартные пара подвальных вечеринок вместе, поход в Макдональдс, концерт какой-то местной гранжевой группы. — А дальше?.. — он снова вырывает меня из раздумий. — Она оказалась просто дурой, — сплёвываю я, заново переживая обиды пятилетней давности. — Что не согласилась перепихнуться с тобой в заброшенной псих больнице. — Нет, она не хотела понимать всего того, что было мне важно, моих принципов, смеялась над моими целями. Она сказала, что я долбанутый задрот, и свалила. — А следующая? Как её звали? Элизабет? Помнишь, ты сходил с ума по её рваным колготкам, какие не осмеливалась надеть ни одна девчонка в округе? — Я был слишком сложен для неё. В шестнадцать я уже увлекался психологией, а она зависла на вечеринках. — А по-моему, ты увлекался совсем другим. — Да иди ты! — Я здесь. — Не оправдывай себя своей «психологией». — Мои друзья называют меня странным.       Я качаю головой и возвращаюсь к столу, снова бездумно нависая над тысячей исписанных листков. — Давай вспомним всё. Каждый раз…       Слова сверлят мой и без того рассыпающийся в песок череп. Что вспомнить? Кого? Мне ничего не нужно! Но это систематическая интроспекция: события прошлых лет, детали, врезавшиеся в вашу память, выстраиваются в определённой последовательности — и перед вами складывается красочная картина... Как правило, вашего неповторимого лохотронства. Не спорю, у кого-то это миллион зелёных бумажек и сверкающие золотом кредитки, может, вспышки камер, выжигающие глазные яблоки, но возносящие тебя на Эверест этого мира, или дорогой сердцу рёв мотора и победное улюлюканье друзей, или, хотя бы, кружевные трусики симпатичной девчонки в бардачке твоего авто, словно поющие тебе гимн «Аллилуйя» каждый раз, когда ты открываешь его. У меня не было ничего из этого. Хотя нет, трусики в бардачке, пожалуй, и были пару раз. Но в остальном…       Гитара — смысл существования; сигареты — курил, курю и буду курить, даже если закончится весь табак мира; пустыри, заброшенные здания, кладбища — вызываю духов, а их всё нет; дрянные концерты в тесных клубах — только для лузеров без денег; книги — фантастика для даунов; подвальные вечеринки — как и у всех, без смысла и цели; Misfits — мозги на завтрак, мозги на обед. Мои мозги.       Кладу голову на сложенные на столе руки и смотрю в окно: луна скрылась за крышами, а небо, кажется, стало чуть светлее. Мои мозги высыпаются через ушные отверстия. Без смысла, без цели. Ручка брякается на пол — теперь искать её десять минут, выламывая себе позвонки. — Я хотел изменить всё это. — Своей игрой в саморазрушение? — Да ладно, всё было по-настоящему. Я нихрена не соображал, был как зомби… А как же «Пункт четвёртый»?! — я вскакиваю и оборачиваюсь в тёмную комнату.       Мне было шестнадцать, когда Джон предложил нам поджечь одну из старых машин в его гараже. «Самое главное, — говорил он, — это вовремя выбраться. В среднем человек может задерживать дыхание на полторы минуты. Если дольше — клетки мозга начинают отмирать, и ты погибаешь».       Нас было четверо: я, Джон, Шон и парень из параллели — Джейк. Каждый из нас должен был перейти границу, за которой страх теряет смысл. Первое правило: не пытаться выбраться до того, как подадут соответствующий сигнал. Автомобилем, который приволок Джон, был Форд семидесятого года. Общая дистанция представляла собой расстояние от Пристонского моста до обрыва, который ведёт в озеро, то есть примерно девятьсот футов. «Второе обязательное правило, — продолжает он, — ни при каких обстоятельствах не нарушать первое правило».       Автомобиль проезжает данное расстояние за сорок восемь секунд с обязательной скоростью — сорок пять миль в час. «Главное — задержать дыхание», — говорит Шон, я киваю.       Третье правило: безоговорочно следовать всем инструкциям. Когда машина входит в воду, я всё ещё нахожусь внутри. Учитывая глубину озера, она опустится на дно за четыре минуты. У меня будет сорок секунд, чтобы покинуть салон — давление воды на дверь растёт с каждым футом. Главное — четвёртое — правило: освободиться от страха. Страх – это ожидание, нагнетание обстановки, в конце концов, это просто твоя фантазия и миллиарды реагирующих на неё нейронов. Перейди границу — и всё закончится.       Я сижу в салоне Форда, глядя, как Джон выливает остаток бензина на крышку капота. Он отбрасывает пустую бутылку на траву и смотрит на меня, дожидаясь ответа — я киваю в знак готовности. Чем выше скорость, тем быстрее огонь дойдёт до салона. Шон стоит напротив машины, держа в руках грязно-белую тряпку, имитирующую флажок — как на гонках, — а Джон стоит рядом, ожидая его команды. Шон орёт: «Три... Два… Один!»       Джон бросает горящую спичку, и сплав металла тут же загорается синеватым огнём. Скрип колёс и рёв мотора, прорезающий ночную тишину, заглушают все мысли. Я жму на газ, и стрелка спидометра взлетает вверх.       Старый Форд разгоняется медленно. Дым пробивается вовнутрь, а я ежесекундно повторяю: страх – это ты сам, но ты знаешь, что делаешь. Спустя десять секунд машина выезжает на ровную трассу, в конце которой — обрыв. Всё быстрее и быстрее температура внутри продолжает расти, заставляя лицо и руки потеть; теперь воздух становится бледно-серым, разъедающим лёгкие.       Теперь, когда температура в салоне достигает своего предела, железо начинает сильно обжигать. Металлические вставки на сидении оставляют красные следы на коже. Я повторяю: страха не существует.       Четыреста футов позади. Если увеличить скорость, рванёт раньше времени. Взрывная волна убьёт меня за две с половиной секунды.       Двести футов. Я втягиваю как можно больше оставшегося воздуха, который начинает обжигать лёгкие. В темноте виднеются отблески водяной глади, на которую попадает лунный свет. Сто десять футов.       Ещё чуть-чуть — и лопнет стекло. Я делаю предпоследний вдох, которого хватит на тридцать секунд. От недостачи кислорода в глазах начинает темнеть.       Шестьдесят футов. Сорок пять. Страха не существует. Я слышу, как сзади сигналит Джон. Тормозить уже не получиться. Двадцать. Всё, что я делал когда-либо, не имеет смысла. Пять... Огонь пробирается по салону, сзади что-то лопается, и кусок горящего железа падает на заднее сидение. Форд семидесятого года срывается с обрыва и летит вниз. Я думаю: «Страха не существует», — и крепче сжимаю руль, пытаясь бороться с подступающей тошнотой. Оглушительный всплеск — машина уходит под воду. Раскалённый металл взрывается шипением и вихрем пузырьков воздуха. Она всё быстрее и быстрее погружается под воду, и мутная вода начинает заливаться в салон через щели. Если задержать дыхание, я смогу продержаться полторы минуты. В ушах пульсирует кровь. Когда уровень воды достигает груди, я делаю глубокий вдох и пытаюсь открыть дверь. Давление растёт, она не поддаётся. Я наваливаюсь на неё всем телом, пока не образовывается узкая щель, в которую тут же врывается вода. Когда в глазах начинает темнеть, мне кажется, что я не успею выбраться. Я задохнусь — так и должно быть. Черепная коробка норовит вот-вот лопнуть. Ещё глупее будет, если я попытаюсь закричать. Последняя попытка. У меня остаётся пятнадцать секунд, чтобы выбраться на поверхность. Как в замедленной съёмке дверь распахивается, поддаваясь мне, и я выплываю наружу, бешено работая конечностями и извиваясь, чтобы отплыть подальше от воронки. Где-то вверху виднеется свет городских огней, и я проталкиваюсь сквозь толщу воды туда.       Истерический смех бьётся в моей голове, и я устало закрываю глаза. — Отлично. А теперь расскажи, как всё было на самом деле. — Почти так всё и было. — Ты сбежал, Фрэнк! — воет он — или это я? — Выпрыгнул из машины в последний момент! Как и поступил бы любой человек! Можно сказать, обоссался перед лицом страха. — Но я прыгнул за машиной с обрыва! — ору я в ответ, сжимая кулаки до хруста суставов. — Кто бы так ещё поступил?! Они все потом говорили, насколько это круто — выбраться из машины на скорости и прыгнуть в облако взрыва! — Ты проиграл самому себе, ты не перешёл свою черту страха. Ты ничего себе так и не доказал. — Да, конечно, обычный подросток, парень с пустой башкой, которому не давали девчонки, поставил себе диагноз и решил доказать это, но сам же облажался? Ты это мне говоришь?! — я пинаю стену и швыряю подвернувшуюся под руку книгу в темноту.       Но никто не отвечает. Тяжело вздыхая, я снова падаю на стул. Джон говорил, что границу страха часто не удаётся перейти с первого раза. Но я и не пытался больше. Это и так было рывком вперёд — да, Фрэнк рисковый парень, ну а потом…       Каждый раз, когда случается какой-то прорыв, жизнь снова провисает. Это как череда столбов линии электропередач в глуши, где они стоят на расстоянии тысячи миль друг от друга, и провода с потрёпанной изоляцией уныло болтаются, цепляя придорожные кусты. Там даже людей нет — одни перекати-поле и тощие койоты. «Надо что-то делать», — думаю я, чувствуя, как воронка кошмарных сновидений засасывает меня. Нащупываю блокнот и записываю маркером: «#39: взорвать свою жизнь».