Secret that he keeps 0.0.

— Страх — это то, что парализует нас за долю секунды. Его невозможно отключить насовсем — тогда ты окончательно стираешь границу между реальностью и своим воображением, — отвечает Джон, и я киваю, держа в руках исписанный лист. — Он сопровождает нас почти всегда, каждую секунду, за каждым углом, Фрэнк. Словно немой убийца, приставляет к шее нож, а потом...       Десятки тысяч галлонов мутной озёрной воды давят на грудь, словно норовят раздавить меня в лепёшку. Когда от недостачи воздуха голова превращается в вакуумный эллипс, всё то, что находится над водой, кажется вершиной вулкана, на который предстоит подниматься. Это чувство самое невероятное. Через тонкую кожу век просвечивается темнота. От концентрированного соляного раствора глазные яблоки и все раны на теле начинают жечь. Это словно ванна из щёлочи. Ты — составляющее взрывоопасного компонента. Ещё чуть-чуть — и...       Я отталкиваюсь ногами от дна, чувствуя, как холодная, почти ледяная, вода обволакивает всё тело. Кожа становится синевато-серой, почти как у мертвеца, а конечности начинают неметь, словно это не озеро, а ёмкость с жидким азотом. Когда организм попадает в экстремальную ситуацию, вы находитесь на периферии своих чувств; мозг ‘отключается’, подчиняясь лишь заложенным инстинктам.       Я плыву практически на ощупь, пробираясь сквозь скользкие водоросли, которые цепляются за одежду, пока не вижу просвет над головой. Клетки мозга начинают отмирать спустя полторы минуты. Вода — вязкая жижа, словно кисель или сыпучие пески в пустыне. Когда я использую последние силы, на долю секунды вынырнув из воды, чтобы ухватить немного воздуха, грудь разрывает жжением. В глазах темнеет, и я на несколько секунд — мне так показалось — теряю сознание, пока не чувствую, что снова ухожу на дно. Страх всегда сковывает нас. Страх перед смертью заставляет биться в судорогах, пытаясь изо всех сил спасти тонкую нить жизни. Когда приходиться умирать, время на раздумья уже не остаётся.       Стараясь изо всех сил грести вязкий солёный кисель, который, казалось бы, не поддаётся движениям, я плыву, пока не начинаю чувствовать под ногами мокрый песок. Небо, словно огромное чёрное покрывало, сливалось с водной гладью в одно тёмное пятно. Даже невысокая каменная скала и песок, на котором остались чёрные дорожки плавленой резины, казались тенью. Я говорю себе: всё, что было до этого, не имеет смысла. Выбираясь на берег, чувствую, как жжёт все тело; я начинаю судорожно кашлять, сплёвывая куски водорослей и слизь, словно это остатки лёгких. В воздухе пахнет дымом и плавленой резиной; облачко чёрной гари, смешавшись с ночным туманом, плывёт над берегом, а гравий больно врезается в кожу, оставляя после себя кровоточащие ранки. Сзади слышатся чьи-то крики. Я не могу пошевелиться, потому что чувствую, как всё тело сковала дрожь. Это Джон и Шон, которые бегут сюда, думая, что я всё ещё там, на дне, болтаюсь в огарках Форда, как рыбий труп. — А что, если ты навсегда остался на дне озера? — Видимо, придётся признать своё поражение, — кивает Джош, откладывая в сторону саунд- лист. Через сорок минут мы с Give Up The Ghosts отыграем лучший концерт в этой жизни.       Всё то, что я делал до этого, не имеет значения. Я плаваю вместе с кусками старого Форда по шершавому песку, а Тим второй час настраивает гитару, что-то напевая себе под нос. Если сопоставить вероятность сегодняшнего провала с реальными шансами отыграть всё хорошо, я получу свой собственный коэффициент неудачника, который равен нулю. — Где этот сукин сын, оператор!.. — сплёвывает Тим, небрежно отбрасывая гитару. — Это брак, чёрт возьми! — рычит он и выходит. Дверь с грохотом захлопывается за ним.       Теперь нас четверо, а в помещении по-прежнему не хватает воздуха; всюду воняет аэрозольной краской и сигаретами. Джош и Алекс сидят напротив меня, скрестив руки на груди и глядя в пол, словно роботы. — Это страшно — выступать впервые с новым составом? — говорит Эйсолд, а моё веко начинает нервно дёргаться. — Не страшнее, чем сейчас в Форде. — Какой, нахрен, Форд? — Вы слышали, что Sum 41 запороли документы в аэропорту? — Тим постоянно появляется из неоткуда. Он стал копошиться в бумагах на столе с выражением явной озадаченности, а потом начал что-то быстро записывать. Теперь все уставились на него. — Из-за чего? — Сертификаты, мать их! — И что теперь? — Общее время урезали на двадцать минут, так что давайте, собираемся!       Такие ситуации всегда выбивают меня из строя. Я откладываю блокнот обратно в рюкзак, в то время как остальные переодеваются в концертные костюмы. — Сколько у нас времени? — говорю. — Пятнадцать минут.       В самом дальнем углу комнаты висит небольшой буклет. Он торчит прямо из-за тумбочки, а тусклый свет, который отбрасывает настольная лампа, переливается на золотистых буквах. «Дэвид Копперфильд: сожжение заживо. Бостон. 7 июня 2002...» Я пялюсь на эту бумажку и на девушку, которая изображена там. Её руки и ноги скованы горящими цепями, а внизу написано: «Освобождение».       Джон подгоняет меня: — Эй, Фрэнк, чего ты застрял там? И... что это так воняет? — он скривился, глядя на клетчатую рубашку у меня в руках.       Я говорю, что всё в полном порядке. — Это бензин, чёрт возьми! — замечает Уэсли, принюхиваясь. — Я копался в машине. Всё в порядке, — я пытаюсь как можно быстрее выйти из гримерки, пока за мной тянется узкая полоса едкого запаха. Если огонь дойдёт до мягких тканей прежде, чем я смогу это почувствовать, то в запасе есть сорок секунд.

***

— Стоп, ребят, ждём, ещё не время… — проход нам загораживает какой-то парень с микрофоном, прикреплённым на ухо, но на его футболке болтается бейджик технической команды "Equal Vision" — компании, которая записывает АМ, — и мы его не трогаем.       Мы все топчемся у символического входа на сцену, мы все заряжены, все под напряжением. Наши инструменты уже дожидаются нас на площадке, мы видели, как парни из нашей команды сновали там, устанавливая их, а Алекс даже вносил какие-то коррективы — ебал мозг — по рации. Снова слышится рёв толпы фанатов — я нервничаю. — Бля, да в чём дело? — не выдерживает Тим, оттирая меня в сторону и проталкиваясь к пареньку, сдерживающему нас. — Ни в чём, ни в чём, — испуганно лепечет он, снова выглядывает на сцену и наконец даёт отмашку: — Всё, пошли, у вас двадцать пять минут, парни! Удачи!       Мы взбегаем на сцену под приветственный рёв толпы, окунаясь в розово-красный свет прожекторов. Я кидаюсь к своей гитаре, быстро проверяю её состояние — я готов, я точно готов. Сзади с шуршанием и характерным хлопком разворачивается американский флаг. Мы — четверо парней из простых семей, в драных джинсах и с пирсингом в нескольких местах, мы стоим на фоне флага Америки перед несколькими тысячами людей — подростков, которые смотрят на нас и ждут чего-то, типа мы откроем им смысл жизни. На фоне флага, который мы сами для себя развернули. Я глубоко вдыхаю наэлектризованный воздух, нагретый светом софитов, пахнущий пластиком и химией. Вдалеке громыхает гроза — вот откуда электричество. Даже рукава рубашки потрескивают. Сейчас начнётся…       В левом ухе жужжит голос оператора: — Ребята, вы всё помните? «We Are», «AM/PM», «Hearts»… Тут твоя партия сложная, Фрэнк, будь готов, — я машинально киваю. — Дальше — «Farewell», и «God…» — заключительная. Точно, всё? Тим, своё ты не забыл во второй? Алекс, ты начинаешь. — Привет, Нью-Йорк! — орёт Уэс, подскакивая к микрофонной стойке. — Яблоко американских кошмаров! — и фанаты радостно ревут в ответ. — Мы — American Nightmare! И мы рады видеть вас здесь в эту ночь. И даже гроза не в силах остановить нас! — солидарное согласие толпы, грянувшее гулким «да!». — Погнали!       Нарастающая барабанная дробь Алекса — я задерживаю дыхание и считаю до пяти — погнали! Ударяю по струнам, прокручивая в голове все будущие партии, — это и моё личное шоу. До него осталось четыре песни. Механически перемещаюсь по сцене, не поднимая головы: то и дело в поле зрения попадают ноги Уэса, носящегося туда-сюда, прыгающего и орущего односложные восклицания между куплетами. Джош, напротив, как и большинство басистов, спокоен, почти не двигается с места. Коссар вторит Уэсу на гитаре, периодически выплевывая пару матерных выражений в микрофон вокалиста. Алекса я только слышу: бешеные дроби, волной ударяющие нам всем в спины. Вибрация гитары перемалывает на куски мои внутренности, пол сотрясается от мощных волн музыки, мой мозг нещадно прессуют децибелы. Но именно ради этого стоит жить! Поднимаю на секунду глаза от струн и замечаю всполох молнии на горизонте. Она перебивает прожектора и высвечивает толпу белым светом. Я чувствую, как на висках выступает пот, и волосы начинают липнуть к лицу. Сердцебиение ускоряется — эта сердечная мышца, она пульсирует внутри с быстротой миллион сжатий в минуту, всё быстрее и быстрее… Ещё две песни. — Моё единственное желание — выстрел в темноте, — орёт Уэс, захлебываясь словами. — Но вместо этого словно нож вонзился в моё сердце! — и я чувствую, как мясной нож с чавканьем вспарывает мою грудную клетку, нанизывая судорожно сокращающее сердце на своё ледяное лезвие. Моё сердце продолжает пульсировать, разбрызгивая кровь, уже вырванное из грудной клетки. Моё сердце — на прилавке мясного отдела супермаркета. Сейчас и прямо во мне оно наконец-то взорвётся. Продолжаю драть струны, выжимая долбанную партию, втягивая воздух ртом. Я здесь не зря, это и моё шоу… — Что бы ни было, чего бы я ни сказал, — с надрывом произносит Уэс, словно читает проповедь, и я послушно извлекаю длинные монотонные ноты, вырывающиеся перегруженным жужжанием из усилителей. — Я никогда не забуду ушедшие дни, всё, что видел я, всё, что видели мы. — И мы с Тимом инстинктивно переглядываемся, ожидая, совместной партии. Я никогда этого не забуду. Если всё пойдёт правильно, я никогда этого не забуду. Заглушая нас всех, снова грохочет гром. — И последняя! — наконец возвещает Уэс. Я утираю пот с лица рукавом и снова вдыхаю знакомые пары бензина. Придерживая одной рукой гриф гитары, другой я нащупываю зажигалку в заднем кармане джинсов. Всё будет в порядке. — «God Save The Queen»! «Боже, храни, — думаю я, — или закончи всё это».       На этот раз я почти не слышу самой песни, и мне остаётся только надеяться на чувство ритма и точность остальных. Я — озноб, я понимаю, что меня всего колотит. Озноб бежит по пальцам, вгрызается в плечи, сковывает желудок, сдавливает горло. Сердце гоняет ледяную кровь на холостых оборотах по ледяному же телу. Воздуха нет. Только бензин. Бензин заполоняет мой нос, поднимается выше, ударяет в мозг, опускается вниз по венам, отравляя меня. Это просто бензин на моей рубашке, но я задыхаюсь в нём, совершая максимально короткие и редкие вдохи. Бензин бежит по венам, замещая кровь.       До меня доходят отдельные фразы из песни: — Рванём всё это! — орёт Уэс. — Мы прожили наши жизни в оцепенении! Но сейчас наше солнце восходит! — скоростная дробь Алекса, от которой закладывает уши. Уэс издаёт дикий боевой клич — бог мой, этот парень сорвёт себе голос: — Я найду себя! Я буду жить так, будто это мой последний день! Последний, сука, день! Я жду взрыва! — толпа подхватывает слова песни ликующим гулом, Тим падает на колени поодаль от меня, доигрывая партию, и запрокидывает голову вверх, вторя Уэсу. Я закрываю глаза, отнимая пальцы от струн.       Пусть будет взрыв.       Ты живёшь жизнь в страхе. Страх — это конец начала, которое даже не началось. Уступая страху, ты и не живёшь. Жизнь — за чертой страха! Я сжимаю нагревшийся металл зажигалки, высекаю искру, подношу к краю своей рубашки: огонь перескакивает на ткань — пламя разливается по пропитанному бензином материалу за две секунды. Пульс крови в моих ушах — удары кувалд по черепу. Выдыхаю и вновь задерживаю дыхание, втягивая живот подальше от жара, но я всё ещё не чувствую ожогов. Пламя охватывает меня и, набирая силу, с характерным гулом стремится вверх — к плечам, голове. Я окутан огнём! Словно соломенное чучело в день Марди Гра! Я — огненное чучело человека, нелепая фигура, пылающая, как спичка. Это мой страх. Под рёв ошеломлённой толпы я развожу руки в стороны и делаю несколько шагов к краю сцены. Рёв нарастает. Огонь бежит по груди. Они в ужасе! Все эти ребята в ужасе, будто это они горят заживо. Огонь опаляет кожу — он уже достиг плеч. «Я сгорю, как то чучело», — понимаю я. Но я смеюсь. — Фрэнк! — страшно орёт кто-то. — Держись!       Я оборачиваюсь и вижу направленный на меня огнетушитель. Мгновение — и чёрное дуло распылителя взрывается белой пеной прямо мне в лицо. Инстинктивно я уклоняюсь, но она настигает меня, обрушиваясь ледяной волной. Я захожусь в кашле, сгибаясь пополам — на вкус это, как какая-то техногенная жидкость для машины. А если вдыхать, то ещё хуже. Кто-то хватает меня за плечи, встряхивает — судя по сорванному голосу, это Уэсли — и зовёт врача. — Блять, Айеро, что это за нахуй был? — он яростно сбивает с меня пену, раздавая указания каким-то людям, примчавшимся из-за сцены. — Это я, — говорю я, отплёвываясь. — Вот я и спрашиваю: что за нахуй!? — но его затыкает какофония голосов: — Парни! Усилители!.. Вот блядство!       Мы стремительно оборачиваемся в указанном направлении. Блядство. Сухой треск, сноп искр — взрыв! Я падаю на спину, прижимая к себе тёплый корпус гитары. Уэс атакует пол рядом со мной. С грохотом и треском над нами взвивается огненное облако. Запах горящей резины и пластика бьёт в нос. Синеватый дым заполоняет сцену. Уэс орёт матом и перекатывается набок, хватаясь за шею. Наверху один за другим с характерными хлопками отрубаются прожектора. На площадке начинается беготня, в толпе под сценой слышатся крики паники, откуда-то доносится приближающийся вой сирен, опять громыхает гром — теперь уже прямо над нами. Я хватаю ртом едкий химический дым. «Это кабель», — доходит до меня, и я на ощупь выдёргиваю горящий шнур из гитары и отбрасываю подальше, пока она тоже не полыхнула прямо на мне. Слышится истошное шипение огнетушителей, и на меня снова падет холодный дождь пены. Я не уверен, продолжаю ли я чётко ощущать происходящее. Но я знаю, что улыбаюсь.