Secret that he keeps 0.0.

      Когда огромная рыба с ярко-красной чешуёй яростно пытается пробить носом треснувшее стекло, тупо глядя на меня, а в куске болтающегося зеркала отражается обглоданный труп с пустыми глазами, буро-красными — от застывшей в них крови, точь-в-точь как рыбий покров, я снова начинаю думать, что всё вокруг совершенно не то. Словно валяющиеся по комнате мелкие детали конструктора, которые я разбросал в порыве злости. Полный хаос. Я снова пытаюсь собрать всё в кучу, пока есть что собирать. Красная рыба молчит, выпучив огромные глаза, — обгладывать-то нечего.       Воображение — главное оружие. Только с помощью него мы снова возвращаемся в прошлое. Это — медитативный транс. Чёрная повязка на глазах, ощущение влажной и до жути шершавой чешуи — и я снова чувствую под собой холодный деревянный пол с кучей мятых листов на нём. Когда я смотрю на стену, увешанную бумагой и стикерами, дыхание снова замедляется, и грудь начинает жечь. Снова.       Когда Уэс сказал, что это был лучшее шоу в его жизни, я подумал, что он шутит. Да-да. Прикладывая к посиневшей шее сотый пакет со льдом, он говорил, как круто это всё выглядело. Я говорю ему, мол, правда, что ли? Всё было круто? Меня, словно психа, обматывали бинтами, пока я пытался понять, почему везде воняет палёной пластмассой и бензином. Какой-то чувак из скорой помощи сказал мне проглотить ярко-синюю таблетку из банки без этикетки, с которой он крутился вокруг меня. Он сказал, что это успокоительное.       А рёбра жжёт всё сильнее. Теперь они стянуты эластичным бинтом, словно пучок зелени, который поджарили на горячем масле. Если перед смертью меня заставят составить список того, чем я могу гордиться, я впишу туда этот день. «Я как-то поджёг себя, и это было круто».       Мятый лист с чёрно-белой диаграммой грустно смотрит на меня, точь-в-точь как я тогда смотрел на Уэса, когда он заорал, чтобы я катился на хрен. Всё потому, что я жутко подставил его. Когда рыбы выбрасываются на берег, они начинают в припадке выпучивать глаза, вдыхая воздух, а потом умирают от отчаяния — не помогло. Если дать рыбе свободу, она начнёт неосознанно убивать себя, стирая чешую в кровавую грязь. Свобода — это не всегда хорошо. Даже когда ты перед тысячами зрителей, охваченный огнём, словно чучело, и пытаешься понять, что же пошло не так. Сковывая страх, мы теряем границу между реальностью и воображением. Это — неудержимость, и она убивает. «Привет, это Фрэнк, и я сейчас не могу ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение после сигнала». Теперь у меня иммунитет даже на собственный голос. Звуковые волны прорезают тишину и сумрак, который обволакивает комнату с приходом ночи. Би-и-ип. «Здаров, Айеро! Ты там жив ещё? Это Тим, и я звоню по просьбе Мак-Гира. Что за хрень была вчера? Там усилитель рванул, что ли? Походу всё серьёзно, так что... Кхм, короче, Джон снова свалил в Мексику и попросил передать, что он договорился насчёт перезаписи альбома. Ты ведь в курсе, да? Работа запланирована на конец мая, начало июня — потолок. Не мне решать, конечно, но сегодня-завтра тебе позвонит чувак из «Eyeball Records». Это я говорю, чтобы ты никуда не сваливал. Всё, короче, думаю, ты понял. Аста пронто — они так говорят, кажется?..»       Я рванул к телефону и выдернул один из трёх проводков автоответчика, пока тот не затих. Прощай, маленький Фрэнк внутри. Глядя на молчащий телефон, я думал, что Джон, должно быть, знатно понадрывался. Если учитывать то, что последний раз «возрождение ‘PenceyPrep’» имело место полтора месяца назад, группу можно считать расформированной... Он говорит, что всё к лучшему. На самом деле, всё бесполезно.       Я снова сижу напротив стены, гипнотизируя её и каждый исписанный листок, пока кладбищенская тишина, парившая по дому, заставляла меня снова возвращаться на дно озера, к Форду. К моему Форду, охваченного огнём. Он считает, что, если каждый раз подчиняться своим страхам, мы превратимся в овощи. Когда телефонная трель раздаётся на всю квартиру, я снова срываюсь с места и лечу в гостиную, потому что знаю наперёд, что скажу этому человеку. — Здравствуйте! — говорю. — Точнее, привет, э... Если вы, точнее, ты... хотите поговорить насчёт вчерашнего выступления, то это просто нервы, и... я не псих, короче, ты... вы понимаете меня?       Листок в руке, над которым я сидел полчаса, превратился в скомканную кучку мусора, а мой собеседник всё ещё молчит. Я снова говорю ему: — Вы здесь? Глупо получится, если из-за этого грёбаного концерта сорвётся запись, хах... Неужели я что-то не то сказал? — поэтому тоже начинаю молчать. — Эм-м, Фрэнк Айеро? – немного напряжённо уточняет незнакомый мужской голос. — Да-да, он самый! Послушайте, у нас был временный застой из-за занятости в других проектах, мы давно не репетировали, нам нужно всем собраться заново... Но мы, в общем-то, готовы! — лжец, лжец. — Я смогу уладить всё буквально за неделю, я соберу всех, и мы... — я глубоко вдыхаю очищающую энергию Дзен, клубящуюся среди пласта исписанных листков на полу. — Дайте нам время — неделю, и мы будем в полной боевой готовности. — Послушайте, — звонящий снова замялся, и до меня начало доходить, что что-то не так, — я звоню не по поводу группы. Мне нужен только Фрэнк... кхм… Фрэнк Айеро. Точнее, я звоню насчёт одного предложения... — на том конце провода снова ожидающая тишина.       Я замер и непонимающе уставился в пол. Это точно не обещанный Тимом чувак из компании — и даже не его секретарь. — М-м... Смешно получилось... Тогда это... чем могу помочь? — Твой номер дал мне Саймон. — Отлично, — думаю, это кто-то из музыкальной тусовки. — Я искал кого-то, кто может сыграть с нами несколько концертов, второго гитариста, и подумал, что, раз мы встречались не раз… Я насобирал имён на целый список, — заходит он с другого конца, поскольку я продолжаю растерянно молчать, и, кажется, тоскливо усмехается, — мне нужен был кто-то, кто не просто круто играет, но и тот, кто способен понять нашу музыку. Иначе ничего не получится, — я киваю, соглашаясь. Я точно знаю его. Знакомое построение фраз, и голос этот я всё-таки слышал. — Ну, и кто-то свободный в графике. Шон сказал, что ты свободен…       Значит, Шон уже успел вытурить меня из группы. Вот же сука. Я беру какую-то бумагу со стола, сминаю её и швыряю на пол. Звонить ему и разбираться с этим или забить окончательно? На каком этапе «Пэнси» покатились под гору, что мы сделали не так? А собеседник неуверенно продолжает: — Но теперь я не уверен, что это так, — видимо, имеет в виду тот бред, который я наболтал, принимая его за человека с рекорд-лейбла. — Я свободен. — Это значит?.. — Я согласен обсудить твоё предложение, — отвечаю я, тем временем вызывая в памяти лица людей, которых я когда-либо знал. Перед моими глазами роятся сотни паспортных фотографий, которые я безуспешно пытаюсь выстроить по временной шкале. Между ними порхает ещё несколько сотен белых карточек, похожих на визитные, на которых написаны имена — мне всего лишь нужно соединить фотографии людей с соответствующими им карточками. Это как игра для маленьких детей, где требуется провести линии от картинок животных к облачкам и их названиями, только в тысячи раз сложнее. Бесперспективно: половина фотографий засвечены или затемнены, половина имён почти стёрта. Да кто же этот парень!?       Я слышу короткий выдох, как будто человек долго задерживал дыхание и только сейчас решился выдохнуть: — Я рад. Твоё имя было последним в списке, но я решил попробовать. — Почему последним? — зачем-то интересуюсь я.       Он заминается, но отвечает: — Как наименее рекомендуемый вариант. Это из-за твоего выступления с American Nightmare, я думаю, — неловко заключает он. — Извини, если лезу не в своё дело.       Я закатываю глаза и швыряю в угол комнаты десятую скомканную бумажку — смышлёный парень. — Нам, наверно, надо встретиться, — напоминает он. — Ага, — облако карточек с шелестом оседает на пол, и я сдаюсь: — Только вот… Я забыл твоё полное имя. — Фамилия — Уэй, — я тупо молчу, и он смекает, что я действительно не вкуриваю, — Джерард. My Chemical Romance. — Хорошо, Джерард, — соглашаюсь и снова открываю старую книгу с именами, пытаясь найти что-то на «Д». Плохая память — это всегда очень хреново. И когда до меня наконец доходит, что Джерард — это, на самом деле, Джейк, которого я помню. Если предположить то, что я сплю, а огромный окунь вьётся вокруг меня, ничего подобного быть не может. Наши мысли материальны не всегда, но я верю и говорю ему спустя полминуты: — Джерард! Э-э, точнее, да, когда тебе будет удобно? — Чего тянуть, давай завтра, хорошо? На нейтральной территории. — Знаешь, где Миддл стрит? Там что-то вроде «Rockway» — это нейтральнее всего. — Почему бы и нет? Где-то к часу, пойдет? — Да. Тогда до завтра? — Увидимся в Аду, приятель! — отвечает Джерард и бросает трубку, или это я бросаю...       Пока часы на тумбочке продолжают неумолимо щёлкать, я бессознательно пялюсь на стену впереди. Такие события всегда сбивают меня, и я стараюсь думать, что ничего такого не произошло. Рыба, огромный красный окунь с отражающимися в зрачках огненными кольцами, стучит в боковое стекло, грустно глядя на меня, — или это диаграмма? Вместе с тем я чувствую, как поток мутной воды, отдающей канализацией и техническими маслами, с рёвом устремляется прочь из квартиры, продавливая оконное стекло — и я смутно надеюсь, что он смоет эти цветочные горшки с балкона Браунов этажом ниже. Вода с бульканьем рвётся из моих лёгких наружу. Красная рыба снова пучит свои глаза маньяка-убийцы и, конвульсивно распахивая и захлопывая зубастый рот, уносится вместе с водоворотом в окно. Отравленная химикатами вода озера покидает меня. Я остаюсь стоять посреди неожиданно пустой квартиры, и вечерняя прохлада пробирается под мокрую одежду. Но этот холод ненадолго: я вижу, как завалы печатной макулатуры на полу, чернея и изгибаясь, уже занимаются пламенем.