Secret that he keeps 0.0.

      Когда мы все попадаем в непредвиденную ситуацию, наш организм начинает выделять кучу всяких гормонов. Большинство химических процессов, например, мозговая активность или обострение эмоциональной среды, удваиваются. Это — всего лишь временный дискомфорт, заставляющий меня заламывать пальцы, глядя на часы в приёмной. Когда я пришёл сюда, было без пяти минут девять, сейчас — начало первого, а впереди меня ещё пять человек, таких же скучающих и измученных, словно мёртвые киты, лежащие на мокром песке.       Миссис Гранд, кажется, одна из членов приёмной комиссии, очередной раз объявила «Следующий!», но уже более усталым голосом. Очередной еретик отправился на пятничное аутодафе, и теперь нас осталось четверо. Длинный пустой коридор, словно тоннель, в конце которого горит свет, — царство Аида.       Третьекурсник Вильям Хоггарт, который почти растёкся по стулу, сжимая в руках чёрную папку, вдруг спросил: — Ты вообще когда писать начал? — Полторы недели назад, — говорю, — а что такое? — Да ничего... Я пишу эту чёртову работу с октября. Твою мать, пусть только прикопается! — Надеешься подкупить комиссию и получить «А»? — Нет, кое-что покруче, Фрэнк!.. Ты ведь Фрэнк? Знаешь, что будет, если смешать аммиак, спиртовой раствор йода и залить всё хромовой смесью? — Какая-то дохрена вкусная солянка? — Круче, Фрэнк, ты думаешь не в том направлении! — говорит Вильям, размахивая руками, пока все миллион листков из его папки не разлетелись по всему коридору, и он начал их ловить. — Бум! — писклявый голос Хоггарта эхом разносится по пустым коридорам психбольницы, а сам он обвязан бинтами. — Все разлетится к чертям! — Ты собираешься взорвать ректорат, если тебе влепят плохую оценку? — Я взорву его перед этим. А ты здесь будешь? Я пойду покурю. Не сваливай никуда, скажи, что перед тобой очередь занята, хорошо? — он кладёт свою мятую папку мне на колени, чтобы её никто не украл. — Удачи, друг! Если что, бери десятипроцентный раствор аммиака — он лучше!       И я снова сижу один, в полной тишине. В другом конце коридора, уткнувшись в пол, сидят ещё пять человек, и ещё какая-то девушка недалеко от меня. — Сколько времени, не скажете? — говорю я. — Половина первого, — она посмотрела на наручные часы и снова уткнулась книгу. — Спасибо.       Полчаса. Тридцать минут на то, чтобы сдать курсовую размером в сорок два листа, получить заслуженный выговор и успеть на встречу с Джерардом. Джерард... Джерард, бля! Я нихрена не успею! — Вы не знаете, почему они так долго? — я снова позвал ту девушку, нервно сжимая папку с фамилией «Хоггарт». — Не имею понятия. Вы куда-то спешите? — Нет. Просто здесь душно. А вы читайте, читайте...       Когда вы ждёте чего-то, время тянется медленнее всего. Словно фонтан из плавленой резины, в которую превращается мозг, выливается на сыпучий песок и застывает там. Спустя пять часов ожидания я похож на какого-то мёртвого хиппи: местами слипшиеся от жары волосы, красный галстук и унылый чёрный пиджак, который я надеваю единственный раз в году — на сдачу курсовой. Он, можно сказать, счастливый. Самое сложное сейчас — внятно отвечать на вопросы ректора, который может подловить меня на любой мелочи. Он с озадаченным лицом рассматривает листки, которые я протянул ему, и по частям передаёт их остальным членам комиссии. Я думаю: «Господи, если ты слышишь меня, помоги, чёрт возьми!», а мистер Стоун спрашивает, почему изо всех предложенных тем я выбрал именно эту. — Изучать эмоции — это всегда интересно. — Полученный опыт никогда не помешает, мистер Айеро, говорю вам как ректор, — я киваю. — Уже решили, как будете защищать? — Примерно представляю... Думаете, в этом году будет жёстче? — Не более, чем в предыдущем, — он заполнял анкету, вписываю туда фамилию и инициалы, а потом протягиваю на подпись. — Надеетесь получить что-то, выше «С»? — Посмотрим, — отвечаю я, чувствуя на себе пристальный взгляд миссис Гранд, которая пересматривает листки с моей работой. Я чувствую себя «мистером Айеро», сидя здесь в этом жутком пиджаке.       Мистер Стоун откладывает папку с моей работой на горку таких же работ и устало вытирает вспотевший лоб. — Можете быть свободны. За отзывом — в среду, я буду здесь практически весь день, так что разъясню все нюансы предстоящей защиты. — В среду? Хорошо, удачи вам, держитесь! — я перекинул сумку через плечо и как можно быстрее свалил из кабинета, пока две тётки из комиссии начали о чем-то шептаться. Защита курсовой — это всегда очень проблематично. В прошлом году, когда какой-то профессор из Трентона завалил меня на гуманистике, я отделался «D+» и пообещал себе, что буду ненавидеть этих треклятых трентонских профессоров до конца жизни. Десятипроцентный аммиак, помоги мне! Сначала — беседа с ректором один на один, интимная обстановка, так сказать. Он всегда говорит мне, что я работаю недостаточно. Недостаточно быстро, недостаточно качественно, недостаточно... Проще говоря, «мистер Айеро», вы — полный дегенерат, и я не хочу видеть вас на своих лекциях. Я вылетел в холл, который также был практически пуст, и уставился на огромные цифровые часы. Половина второго. — Твою мать!       Если учитывать то, что встреча с Джерардом была назначена на «ближе к часу», и то, что до Миддл стрит идти по меньшей времени пятнадцать минут, я думаю, он давно свалил оттуда. И вычеркнул меня из самой последней строчки списка. Когда на пути становится угроза отчисления, все перспективы, охватываемые огненными кольцами, мгновенно пропадают.       После консультации с ректором нужно составить план. Защиты курсовых начинаются в первых числах мая, поэтому у меня есть сто тринадцать часов и половина свободной стены на кухне. Защита работы — решающая часть, которая покажет, как был усвоен материал на протяжении курса, потому вероятность того, что я получу «Плохо», равна шестидесяти пяти с половиной процентам. Я почти уверен в этом.       Выбежав на улицу, я почувствовал на себе все прелести весеннего зноя. Дверь хлопнула, и некоторые прохожие поспешили уставиться на меня — наверное, это из-за пиджака. После пяти с половиной часов, проведённых в очереди, круто было бы прийти домой и понять, что в комнате, кроме гитары и парочки тараканов в холодильнике, — никого. Я так и сделаю — после того, как встречусь с Джерардом, если он всё ещё там.       За составлением плана следует сама защита. Это тот момент, когда вы стоите перед кучей людей в чёрных костюмах и пытаетесь доказать им, что не погуляли курс зря. Самое главное — говорить как можно больше, чтобы им не представилось возможности задать дополнительный вопрос, — это всегда ставит меня в тупик. Всем своим видом университетская комиссия пытается показать, что им всё равно на то, получите ли вы «Зачёт» или нет. Я говорю это потому, что так было все предыдущие разы.       Доходя до места встречи, я в очередной убедился, что надевать пиджак было одной из худших идей. Чёрная ткань при температуре двадцать пять градусов заменяет собой смирительную рубашку, и я думаю, задохнусь прежде, чем дойду до Миддл стрит. Когда красный зашморг обхватывает шею всё туже, заставляя глотать сухой воздух, грудь снова начинает жечь.       Отстрелявшись на защите, я получу определённую оценку, которая варьируется от «F» до «А». Эта оценка непосредственным образом влияет на совокупный СОБ — Средний Оценочный Балл, — а значит, на всю дальнейшую жизнь... по крайней мере, для меня. Когда петля затянется до предела, я снова буду думать, что всё это не имеет смысла. В каком-то смысле оно так и есть, иначе зачем всё это?       Я останавливаюсь прямо среди улицы, пытаясь отдышаться, потому что в правом боку начала проступать непонятная притуплённая боль — так бывает временами, когда я иду слишком быстро. Оживлённый людской поток на Миддл стрит передвигался слишком быстро, причём в обе стороны.       Если углубиться в анатомию, то каждый человеческий мозг обладает распознавальной функцией, своего рода идентификация, сопоставление двух картинок: старой, запылившейся, с той, которую вы видите сейчас. Несмотря на хреновую эхоическую и сенсорную память, с иконической всё отлично. И это неудивительно, потому что наглядно — значит, проще. Вы видите человека, мозг перебирает все возможные варианты, пока не докапывается до какой-нибудь старой жёлтой фотокарточки, и вы сразу понимаете: ага, я знаю этого человека! Я называю всё «спасительным пинком под зад».       Сейчас всё аналогично: я вижу какого-то чувака в пяти метрах от себя; он стоит под вывеской «Kettle Crag» и с лицом явной озадаченности смотрит на часы, докуривая сигарету. Чёрные, как солома на вид, волосы заправлены за уши, а глаза кажутся совсем тусклыми, хоть я и не вижу их достаточно близко. Сопоставляя миллиарды картинок в голове, нейроны продолжают хаотично метаться, и я понимаю: ага, это же Джейк, в смысле, Джерард! И мне становится удивительно оттого, что он торчит здесь кучу времени — это видно по тому, как озадачено смотрит на асфальт, наверное, думает, что я не приду. — Дже... Джерард! — ору я издалека. Он вздрагивает от неожиданности, смотрит по сторонам и, увидев меня, тут же меняется в лице. Смесь удивления с удивлением.       Ни знойный воздух, заставляющий автомобильные выбросы медленно струиться по тротуару, ни жгущая боль в боку не дают мне стопроцентной уверенности в происходящем. Но я точно знаю, что невозможно одновременно находиться в двух местах. Абсолютно точно я уверен в том, что при ярком освещении мало что меняется. Совершенно по-другому — кожа. Красно-синяя, затемняющаяся тенью со сцены, — на картинке; бледно-белая, почти как старые бумажные обои, — сейчас.       Огромная киноплёнка длиной в пару сотен метров. Местами попадаются засвеченные, совершенно белые, выгоревшие на солнце кадры, которые нужно вырезать и снова склеивать две ленточные части, — содержание при этом не меняется. Стоит лишь вырезать пару кадров — и в голове совсем другая картинка. Всё становится иным — например, глаза: от тёмно-чёрного до бледно-зелёного - от стробоскопической ярости до выцветшего недоумения. — Думал, ты забил на это дело, — говорит Джерард, когда я, протолкнувшись через толпу, добираюсь до него. Он осматривает меня и чуть усмехается, кивая на пиджак: — Не обязательно было так одеваться. — Курсач сдавал. Поэтому опоздал. Извини, — отвечаю я, сдёргивая галстук и завязывая его по-новому – как петлю-удавку. Собственно, придавая ему его истинный вид. — Студент? — Ага. Психолог. — Я художку заканчивал, — говорит он, и мы пожимаем друг другу руки. Его ладонь кажется мне ледяной, что контрастирует с энергичным рукопожатием. — Пошли. Был здесь? — он кивнул на дверь заведения. — Не, ни разу.       Когда мы снова видим эту картинку, которая восстановилась в памяти, как чёртов феникс из пепла, вместе с ней всплывает и часть определённых ассоциаций. Как правило, самых значительных, ключевых. К примеру, лучше всего мы запоминаем информацию в начале и конце; информацию, повторённую несколько раз, или же своего рода незавершённые действия и задачи — это аксиома, и я снова говорю, что опоздал, — такое случается.       «Kettle Crag» — «Скотский утёс». Если обстановка соответствует названию, то мне это должно понравиться. Я вошёл за Джерардом в тёмное помещение, и дверь с железным скрежетом тут же закрылась, отсекая нас от дневного мельтешения большого города. Здесь темно, как в самом Аду. Темно и тихо, потому что вся тусовка, по ходу, приходится на вечер. Холоднее градусов на пять, да и кислорода меньше в разы, думаю я, плывя сквозь дымовую завесу вслед за уверенно шагающим Джерардом. Фоном звучат какие-то готические завывания, которые я не могу идентифицировать. Ощущения — как в пещере, исписанной граффити изнутри. Это место — куб пустоты, заполненный дымом, высеченный в громаде бетона. Мы взяли по бутылке пива, я заметил, как Джерард обменялся кивком с барменом, и пошли куда-то наверх по скрипящей железной лестнице. Второй этаж оказался куда более светлым — даже окна есть — и полностью свободным от людей.       Джон говорит мне, что лучший способ скрыть вину — делать вид, что ничего не случилось, поэтому я смотрю на Уэя именно так. Всё хорошо, просто отлично. — Это что, VIP-зал, какой-то? — уточняю я. — Нет, просто случайный народ с улицы, как правило, не замечает лестницу, — Джерард садится за столик у окна и приоткрывает раму, — а постоянные посетители приходят намного позже.       Я плюхаюсь на кожаный диван напротив него. Я психолог, напоминаю себе, пусть и хреновый, но у меня должно получиться. Итак… Джерард приволок сюда кучу всего. Три чашки с кофе: две — пустые, одна — наполовину полная, кажется, от неё всё ещё исходит пар. Рядом с ними лежит и пачка «красных» «Liggett & Myers» — самых хреновых сигарет, которые я когда-либо курил. Джерард сложил руки перед собой на столе, и я заметил тёмно-коричневые следы от фильтров этих гадских сигарет на среднем и указательном пальцах правой руки, они въелись в кожу. Это же как курить надо! Привычка или нервы? Натюрморт дополняли разве что блокнот, чёрный маркер и несколько журналов... комиксов? Значит, он продолжает рисовать и сейчас, думаю я. Но почему? Это планы на будущее или хобби? — Ты, наверно, постоянный посетитель. — Ага, — он отпивает из бутылки, и я замечаю, что у него немного дрожат руки — это три чашки кофе. Скорее всего, у него переутомление, и он физически измотан. — Как правило, тут собираются панки, готы… Неформалы разные. Многие приходят из-за наркоты, — говоря это, он внимательно смотрит на свои руки. — Это довольно популярная точка. — Неудивительно, что я не в курсе, — хмыкаю я, рассматривая Джерарда, пока он сам не смотрит на меня. Бледная кожа – торчит в помещении, недосыпает. Мозговые штурмы или вечеринки? Волосы окрашены, но стрижки нет – пытается подержать образ, но плюнул на внешний вид. Учитывая предыдущее – у него просто нет сил на маскарад. Скорее всего, помимо музыки, он загружен и чем-то другим. — Ты давно здесь торчишь? — говорю я, потому что не знаю, что ещё можно сказать, и не нахожу, за что бы ещё зацепиться. Я чувствую себя идиотом. Столы здесь, в «Kattle Crag», были небольшими, вернее сказать, совсем маленькими; всё потому, что, кроме пива и прочего бухла, здесь ничего и не заказывали, а поспать можно и на полу. Я снова осмотрел всё, что было на столе, и ответил сам себе: — Давно, наверное... Слушай, Джерард, я правда не хотел. Если ты думаешь, что я отношусь так ко всему, то... — Всё нормально, — перебивает он.       Он это планировал, предполагаю я. Не знал, что я опоздаю, и придётся ждать, но притащил с собой блокнот и комиксы. Это больше, чем хобби. Возможно, он был где-то до нашей встречи – и таскал туда все эти художественные штуки. Обсуждал с кем-то это? Значит, у него есть планы на будущее в сфере комиксов, скорее всего.       Джерард вскидывает голову, словно вспоминая, зачем мы тут. Мне приходит на ум сравнение с совой: такой же взгляд, одновременно внимательный и смотрящий сквозь собеседника, а серые провалы глазных впадин и чёрная подводка ещё больше усиливают схожесть. — Знаешь, мне показалось, что ты меня не вспомнил, когда я звонил, — неожиданно говорит он. — Я немного выпил, — вру я. — Я никак не могу тебя не вспомнить, вы ведь выступали с нами на одной сцене несколько раз, — он кивает, — и ещё эта встреча в «Rockway»… По сути, мы только там и перекинулись парой слов. — Мозги на завтрак, мозги на обед, — вспоминает он, и мы оба усмехаемся. — Просто я тогда совсем замотался. Курсач и всё такое. Я знаю Майки. Он твой брат. — Он рассказывал о тебе. Говорит, ты только производишь впечатление пофигиста, а на самом деле — просто ураган. — Нихрена себе, — я неловко смеюсь, и Джерард отводит напряжённый взгляд куда-то в окно, — не знал, что кажусь пофигистом. На самом деле… — я опускаю глаза на стол, зная, что сейчас ляпну какой-то идиотизм, — можешь считать меня своим фанатом, — и чувствую внимательный взгляд Джерарда на себе. — Ты мне сразу понравился. То есть, не в этом смысле!.. И я не в том, что… Я не гей, ты не подумай, но я и не против… Бля, — бормочу я, окончательно сбившись.       Я поднимаю глаза на Джерарда и вижу, что он смотрит на меня нетерпеливо и заинтересованно, ожидая, что ещё я наговорю. Неожиданно я замечаю, что зрачки у него расширены, они занимают почти всю поверхность радужки — признак заинтересованности, или это от кофе? Я открываю рот, чтобы выдать ещё что-то, но вместо этого хватаю бутылку и заливаю в себя оставшееся. Джерард продолжает загипнотизировано пялиться на меня, не моргая. — В общем, просто считай, что мне нравится твоя музыка, — заключаю я и чувствую, как начинаю краснеть. — Звучит так, словно меня засунули в тело Деза Кадена, — говорит Джерард, снова закуривая. Он жмурится, втягивая щёки, и бледно-серый дым, словно туман, парит над деревянным полом. — Ну что, к делу? — спрашиваю я, не зная, какой ещё бред сказать. — Да, — но несмотря на утверждение, Джерард выглядит растерянным. Или просто отключившимся от реальности. Он то и дело посматривает в окно на окна соседнего дома, до которого, наверно, можно дотянуться рукой, если постараться. Ну, уцепиться за пожарную лестницу, прыгнув прямо с нашего подоконника, — так точно. Я теряю нить — не могу объяснить его поведение, и происходящее в окнах тоже понемногу начинает интересовать меня, и я уже подумываю о том, чтобы забить это место как точку регулярных наблюдений с целью проникнуть в тайны социума, но Джерард возвращается к разговору: — Мы с парнями периодически обсуждали эту тему, насчёт второго гитариста. Партии Рэя нам не хватает. Пока мы все в музыке, на сцене или репетируем, это незаметно, но неделю назад я услышал нашу запись с концерта… И было такое ощущение, словно соло-партия – не больше, чем декоративный рисунок по басу. Понимаешь? Как контуровка сразу по карандашному наброску. Не хватает цветов, да даже чёткой прорисовки!.. – его голос звучит прерывисто и напряжённо. — Это пустота на листе… Как рисунок на скорую руку, — он говорит, глядя сквозь пространство, но внезапно замолкает и смотрит на меня, как будто потерял мысль, и она завалялась где-то у меня. — И вы думаете, чтобы я подыграл немного. Э-э… Стал вот этим «цветом», которого вам не достаёт, — подсказываю я, думая, что для работы с ним мне придётся освоить базовые понятия живописи. — Да, — Джерард кивает, он кажется немного удивлённым. — Майки с Рэем набросали кое-что для тебя, — он достаёт несколько листов, сложенных вчетверо из кармана рубашки и протягивает мне, — ничего сложного, запоминаются с первого раза. Это не всё, только для пары песен... Ты ведь согласен? — уточняет он, видя, как осторожно я беру бумажки, следя за его глазами.       Я киваю и проглядываю ноты, и так почти наверняка зная, в каком духе все мои будущие партии. Куда больше меня занимает Джерард. Я видел рюкзак, лежащий рядом с ним, но ноты он достал из рубашки. Это говорит или о том, что он изначально положил их поближе к себе, или несколько раз вынимал и пересматривал, кладя как удобнее. И то и это — признаки недоверия и сомнений. И я думаю, что, добравшись до дома, надо будет пролистать раздел курсового учебника «Диагностика психических расстройств». У меня осталось достаточно места на стене, чтобы извести её для таблицы анализа личности этого субъекта, который сейчас сидит передо мной, маниакально округлив глаза и куря третью сигарету за полчаса. Но потом приходит на ум, что он или кто-то из общих знакомых вполне может оказаться в моей квартире, и я отказываюсь от своей идеи. Краем глаза я наблюдаю за руками Джерарда: его бледные костлявые пальцы поминутно вцепляются в карандаши или блокнот, до побеления суставов — в столешницу или чашку, указательным он нервно стряхивает пепел с сигареты, ничем не занятые, они подёргиваются, как от электрического тока. До меня доходит, что все эти действия он проделывает только для того, чтобы я не заметил нервную дрожь, не отпускающую его, — я думаю, что вполне могу проглядеть и пару статей, посвящённых и психотропным веществам тоже, — возможно, дело не в кофе. — Что-то не так? — Нет, все отлично, — я чуть улыбаюсь и запихиваю ноты в карман своей рубашки. Всё, действительно, отлично. — Значит, по рукам?       Я киваю, мы переговариваем насчёт следующей встречи и репетиций, Джерард сгребает свой художественный скарб в рюкзак — а я так и не решился спросить, что он там рисует, — мы снова пожимаем друг другу руки, и он почти бегом покидает этаж. Я окидываю стол рентгеновским взглядом детектива, отмечая, что к пиву он почти не притронулся и оставил пустую упаковку из-под сигарет. Оглянувшись, я подношу бутылку к носу и обнюхиваю горлышко, затем осматриваю картонную упаковку, многозначительно хмыкаю сам себе и направляюсь вниз вслед за Джерардом.