Глава VII
28 января 2014 г., 15:44
Единственная оплошность — я поворачиваю голову вправо и вижу дуло пистолета, приставленное к виску. На фоне этого всего вокруг — морозильная камера, а я мёртвый йети. Кожаные ремни, сковывающие запястья, больно врезаются в кожу, поэтому я не чувствую рук аж до плеч. Сзади что-то щёлкает, и я понимаю, что разгорячённый металл плотнее прижимается к коже. Девятимиллиметровая пуля чёрного P-07 Duty пройдёт сквозь кость за три десятых секунды, и я успею почувствовать лишь сильный толчок, а потом...
— Ты снова здесь? — Он нависает надо мной, заставляя задержать дыхание. Я считаю: раз, два три... Терпкий металлический вкус во рту — гвоздь, скальпель, лезвие?
— Не много ли всего? — говорю.
— Предостаточно, — сплёвывает он, оставляя меня одного. Сзади что-то противно лязгает, затем слышен едва заметный щелчок зажигалки и запах дыма, который медленно разносится по помещению, словно туман, заставляя глаза слезоточить. Я изумлённо рассматриваю пол: серый, бетонный; слой пыли и какие-то тёмно-коричневые пятна.
— Хорошо. Я весь во внимании.
Едкий пар проникает в лёгкие, гравируя на тонких стенках артерий надписи с надгробий. «Помним, любим, скорбим...» Эта вибрация наново раскачивает шар внутри с характерным хлюпающим звуком. Хлюп-хлюп... Тёмные пятна на полу приобретают ровную форму круга, выстраиваются в огромный круг диаметром в десять метров. Круг медленно движется в направлении стены, словно миллион маленьких пауков. Огромная кишащая жижа.
— Всё намного проще, — слащаво тянет он, и я пытаюсь повернуть голову, чувствуя, как трещат шейные позвонки, поэтому получается что-то вроде «ай!», — говорить будешь ты. Я ведь для этого здесь.
Доступ к кислороду прекращается, и я на несколько секунд ухожу в прострацию. Теперь к шее приставлено лезвие. Два небольших скальпеля из медицинской стали, одно из которых зубчатым концом надавливает на сонную артерию. Руки машинально дёргаются, и я сильнее прижимаюсь к стулу, чтобы увеличить расстояние от шеи к потенциальному убийце.
— Это ведь всего лишь сон... — голос получается слишком тихим, едва ощутимым.
— Конечно. Не более того, — улыбка проскальзывает на затенённом лице, и металлическая цепь обвивает запястье поверх кожаного ремня. — Неужели твой психоанализ настолько скучный, что ты снова заснул прямо на полу?
— Диагностика психических расстройств... — бледно-серое облачко пара вылетает изо рта, и я снова безнадёжным взглядом смотрю на посиневшие ладони.
— Зачем же?
— Расширенные зрачки – это плохо?
— Не более чем физическая реакция.
— Что-то психотропное?
Ровные строчки учебника пробегают перед глазами. Они рассеиваются где-то у лобной кости, не давая в полной мере восстановить всю картинку. Я смотрю на Джерарда, и он смотрит на меня ровно три секунды, пока я успеваю заметить проступающую вену под глазом, которая дёргается с интервалом в полторы секунды.
— Какой диаметр человеческой радужки?
— Двенадцать миллиметров – в среднем.
— Зрачка? – уточняю я, пытаясь задержать дыхание, отгоняя от себя едкий серебристый дым. Он разъедает слизистую глаза, и я практически плачу — щёки едва влажные.
— Пять миллиметров, – он заинтересованно смотрит на меня, сидя в полуметре на таком же металлическом стуле.
Одна секунда. «В среднем», – мысленно напоминаю себе, пытаясь на глаз измерять диаметр зрачка Уэя. Он морщится и закрывает глаза, словно от яркого света.
— Девять с половиной! – выдыхаю, неосторожно покачнувшись, и острое лезвие проходится по коже с правой стороны, слегка задевая подключичную артерию. Я в ужасе смотрю на ровную дорожку крови, которая стекает по футболке, и сильнее прижимаюсь к спинке стула. — О чём это говорит?
— О чём это говорит... Ты когда-нибудь видел глаза человека, умирающего от разрыва сердца?
— Нет. Они расширенные. Травма головы?
— Не совсем. Это две разных причины. У одних – патологический мидриаз, у вторых — возбуждение нервной системы.
— Расширенные зрачки, дрожащие руки, маниакальный взгляд...
Три десятых секунды. Нечёткая проекция у меня в голове то и дело становится размытой, и я пытаюсь уловить самое важное.
— Подойди поближе. Возбуждение нервной системы – основное, теперь побочные эффекты. Давай, Фрэнк. Сопоставь эти симптомы... — говорит он.
Хлюп-хлюп... Вязкая жижа под ногами превращается в горячую резину — почти кислоту. Голограмма, мираж — всё что угодно. Мерцающая дымка. Я протягиваю руку, проводя кончиками пальцев по щеке, по тонкой, словно плёнка, коже, — проходит насквозь. Джерард снова моргает, глядя сквозь меня, и я чувствую что-то тёплое на щеке.
— Выдыхает! Он материален?..
— Не совсем. Это лишь твои мысли.
Одна десятая секунды. Мой взгляд быстро метается туда-сюда, пытаясь зацепиться хоть за что-то значимое.
— Ещё ближе...
— Он сейчас... — я задерживаю дыхание, потому что Уэй впереди становится всё прозрачнее. — Я один слышу это?
— Это сравнимо с задержкой дыхания. Прислушайся.
Хлюп-хлюп... Шар для боулинга с тремя маленькими дырочками, он раскачивается из стороны в сторону, и я слышу характерное хлюпанье внутри. Это — тахикардия, поэтому частота сердечных сокращений Джерарда равна ста тридцати ударам в минуту, и я вижу бешено пульсирующую артерию на шее. Я подношу ухо к грудной клетке, чувствуя, как голова проходит сквозь него.
Двадцать пять сотых секунды, ноль – и он пропадает, выветривается из головы, а перед глазами остаётся лишь тёмная стена с кишащими на ней пaуками. Я говорю:
— И это всё?..
— Внутренние раздражители. Эфедрин. Амфетамины — пятнадцать грамм. Первая фаза метаболизации. При неконтролируемом приёме они превращают человека в куклу, дёргающуюся в разрядах электрического тока, которую однажды прикончит инфаркт, — теперь всё.
Металлическая цепь продолжает давить на запястья. Обе руки онемели, только с правой стороны шеи пульсирует тупая боль. Он сидит напротив и смотрит сквозь меня, прожигая дыру, а потом встаёт, и что-то сзади снова начинает греметь. Это канистра. Запах бензина, растекающегося по полу. Я в ужасе уставился на промёрзший пол впереди себя, по которому уже потекли радужные дорожки.
— Что вынуждает нас идти на саморазрушение? — громкий голос эхом разносится по пустому помещению. Щёлкает зажигалка, и масляной круг тут же охватывается синеватым огнём.
— Жажда... саморазрушения...
— Отчаяние, — тихо отвечает он, находясь совсем близко, и я снова вижу перед собой его глаза. Сеть переплетающихся волокон коллагена и липофусцина со следами меланоцитов, окаймляющих радужку по периметру, — они оттеснены на самую периферию огромным чёрным зрачком, пожирающим оболочку, на которой отсвечиваются подбирающиеся языки пламени.
Он снова повторяет:
— Отчаяние... — и на этот раз его голос звучит громче всего, эхом отбиваясь от каждого закоулка в голове. Он — здесь. Предельно близко. В моей голове.
***
— Фрэнки? Приём. Я резко просыпаюсь и вижу те же глаза прямо напротив моих: причудливое смешение генов, дающее ореховый цвет, и расширенные зрачки. — Ты в порядке? — спрашивает Джерард, нависая надо мной. — Может, примешь чего-нибудь? — Бля, Фрэнк, — слышится голос Майки откуда-то справа. — У тебя такая рожа, будто ты монстра какого увидел! Я, конечно, понимаю, мой брат не красавец… — Какого монстра, мелкий? — С клыками такими и шипами на шее, — Майки яростно жестикулирует, объясняя анатомию монстра, — а ещё он шипел. Мы с Фрэнком пару дней назад фильм один смотрели – он оттуда. Я киваю, не прекращая пялиться на зрачки Джерарда, ожидая, наверно, увидеть в них бушующее пламя. Он приближается ещё и, угрожающе шипя, хватает меня за горло своей холодной рукой. Мы все фыркаем от смеха, хлопаем друг друга по плечам, и кто-то напоминает, что у нас выход на сцену через полторы секунды. Для себя я запоминаю, что надо сделать ещё пару пометок в блокноте после концерта.***
Это словно проснуться в холодном поту. Валяться посреди кучи мятых листов, нервно дёргаясь, когда целая цистерна кипятка заставляет кожу слезать печальными лохмотьями. А потом вы просыпаетесь, вернее сказать, резко дёргаетесь от внезапного прикосновения холодной руки к плечу. Кажется, прошло намного больше пяти минут. Стоит закрыть глаза ― и вы снова видите куски слезшей кожи, падаете и зарываетесь носом во влажный газон, падаете со стратосферы, в конце концов. В любом из этих случаев, вы спите. Просыпаетесь ― а часы на ближней стене маленького, как картонная коробка, бара показывают половину восьмого, и кто-то настойчиво тормошит за плечо. Я снова дёргаюсь, широко распахивая глаза, пытаясь отдышаться и понять, что здесь происходит. Патлатые чуваки в чёрном латексе дерут глотку и оставшиеся струны на маленькой сцене. Здесь всё такое маленькое, что я сам кажусь себе маленьким. Маленькие столы и маленькие стулья, на которых стоят маленькие бутылки с пивом – настолько маленькие, что надо заказать штук десять, чтобы хоть что-то почувствовать ― и сидит разный принарядившийся народ, который пытается залить в себя как можно больше премиум-бухла, заплатив как можно меньше. Майки начинает расталкивать меня третий раз за вечер, хотя я, на самом деле, просто закрыл глаза. ― Чувак, эта штука прикончит тебя, ― констатирует Майки, бездумно глядя на сцену, и я думаю, он имеет в виду мои конспекты, которые я разложил перед собой в твёрдом намерении не потратить свободное время после концерта зря. ― Не раньше, чем я сам это сделаю. Место, которое забил для нас Рэй, находилось в самой заднице этого бара. Спина впередисидящего парня заменила мне горизонт, я мог разглядеть лишь голову солиста и его чёрные патлы, которые смахивали на ирокез. Звук жутко искажался, хотя это, наверно, имелся в виду высококачественный эффект перегрузки. Одна компания пыталась подпевать, но они затыкались, как только мимо проходил щеголеватый официант. Майки копался вилкой в крошечной миске салата с хрен знает чем ― на большее он тратиться не хотел, но и нищебродом выглядеть ― тоже. Я огляделся в поисках остальных: Рэй, кажется, мелькнул где-то у барной стойки с целой батареей навороченных коктейлей, остальных я засечь не смог. Перед глазами маячили только ухоженные крашеные мальчики-модели и восходящие звёзды кино ― девицы в коротких платьях и на шпильках, в лучшем случае ― прилизанные тонной геля парни из никому неизвестных рок-групп. Что мы здесь забыли? Это же грёбанный VIP-клуб! Я уставился в свой бокал с пивом. Мы все дико устали после концерта, и вот теперь нам надо высиживать хрен знает что и кого. Тернистый путь к звёздам, мать его. Я бы предпочёл поджечь себя ещё раз десять ― хоть и обещал Джерарду этого не делать на наших концертах, ― чем убивать себя в таких местах, как это. Приглашённые гости... Я снова огляделся по сторонам. Вы знаете, почему во всех барах темно, как в пещере? Это всё для того, чтобы никто не видел потных пьяных рож друг друга, потёкшего макияжа и остекленевших взглядов. Всё именно так. И ещё этот сиреневый свет, который едва рассеивается в мизерном кусочке свободного пространства. Майки наклоняется ко мне, пытаясь говорить так, чтобы я услышал: ― Ты не видел Джерарда? ― Нет, ― я качаю головой, глянув для вида вокруг ещё раз. ― Он недавно ошивался здесь. На улицу, наверное, свалил. ― Не-а, нет его там, ― он складывает руки на груди, придавая себе спокойный и пофигистичный вид. Я знаю Майки достаточно давно, и это выражение лица находится под двадцать четвёртым номером ― оно называется «я никому не скажу, что меня беспокоит на самом деле» или «я убью себя этими переживаниями, и об этом буду знать только я». Он снова уставился на сцену, покачиваясь взад-вперёд и сжимая в руке полупустую бутылку с пивом так, чтобы мне не было видно его лица. Что будет, если я отрублюсь прямо сейчас? Как правило, внезапный обморок наступает из-за нехватки кислорода. Мозг перестаёт насыщаться ― вы отключаетесь. А ещё я не спал трое суток, и голова теперь как боксёрская груша. ― Ты не думал, что у него могут быть дела? ― Слушай, ― он выдыхает, видимо, поняв, что его волнения безосновательные, ― пошли покурим. Когда мы, едва пробившись сквозь толпу, оказались на парковке, залитой оранжевыми лучами заходящего солнца, меня охватило такое чувство, будто до этого я находился в парилке, и только сейчас вздохнул по-настоящему. ― Или в газовой камере, ― добавляет Майки, пытаясь вдохнуть как можно больше воздуха. Мигающие цифры на огромном щите посреди парковки показывают рекордные двадцать восемь градусов, и я стягиваю с себя рубашку, пока Уэй возится с зажигалкой. ― Такое чувство, что эта хрень сейчас обвалится, ― я тычу пальцем в небо, на огромную бледно-розовую тучу, которая закрывает собой весь Беллевиль. Когда вечернее солнце режет сетчатку, всё перед глазами становится ярко-белым. ― Ты думаешь, нам стоит торчать здесь до конца? ― Майки протягивает мне дымящуюся сигарету и, опершись на железный забор, вместе со мной рассматривает этот огромный клубок розового пара. ― Я бы свалил ещё тогда, когда тот чувак сказал, что все гитарные партии пишет в ванной. Гений, бля! Мне нужно найти Джерарда и сказать ему... ― Я бы забил, ― тут же перебиваю я. ― Тебе двадцать два, и ты продолжаешь спрашивать разрешения у старшего брата? ― Блять, Фрэнк! ― он быстро стряхивает упавший пепел с футболки. ― Дело не в том, сколько мне, и что я до сих пор... Чёрт возьми, это не «спрашивать разрешения», это ― уведомление. ― Да, ты просто хочешь уведомить старшего брата о том, что собираешься пораньше свалить с грёбаной VIP-вечеринки, зная, что это хреновый план, но отказываясь самому принимать решение... Я-то думал, что достаточно всего повидал в этой жизни. Пока Майки молча ковырял песок под ногами, пытаясь скрыть грустное выражение лица, я продолжал смотреть на огромную тучу, сжимая зубами сгоревший фильтр сигареты, чтобы не углубится в психоанализ. Церковь Сент-Мишель на Клинтон авеню, возле неё ― пятиэтажный дом из красного кирпича, на стене которого нарисовано лицо Санты. Огромная тридцатифутовая рожа с белой бородой, сквозь которую проступают шершавые кирпичи, ― точь-в-точь как туча надо мной. Теперь ― такая же на высоте шести миль. Где-то сзади, со стороны улицы, слышится чей-то пьяный вопль. Это Джерард и Шон, которые ведут под руки пьяного в стельку Мэтта и при этом дико ржут, спотыкаясь на ровном асфальте. Идеальный план какого-то мистера, протолкнувшего нас в в этот клуб, с самого начала казался мне бредом, и теперь он наконец-то рухнул. Он рухнул ещё тогда, когда Джерард куда-то исчез вместе с Мэттом. Они остановились у входа в бар, видимо, не заметив нас, пытаясь остановить истерический смех, и я увидел, как правый глаз Майки нервно дёргается. ― Это непроизвольно. Реакция на... ― Я прикончу этого ублюдка, ― цедит Майки, решительно направляясь в сторону чёрного входа, судя по выражению его лица, он собирается прикончить именно Мэтта. Ни Джерарда, ни Шона, ни меня ― именно Мэтта. Я флегматично пожимаю плечами. ― М-м... М-майки! ― Шон замечает нас и толкает Джерарда в плечо, чтобы тот оставил Мэтта в покое. ― Фрэнк! А мы это... Бля, Мэтт, заткнись! ― Кто говорил о том, что после концерта никто никуда не сваливает? Всё остаются на здесь, потому что эти типа очень важно, а? ― Это действительно очень важно, ― икает Пелиссьер, и все мрачно уставляются на него. Напряжённая тишина, разбавляемая разве что иканием Мэтта и доносящейся из бара музыкой, сохранялась до тех пор, пока со стороны главных дверей не нарисовалась ещё одна компания, состоящая из пяти человек, и Майки, похоже, узнал их, тут же изменился в лице. ― Не, ну вы видели это!.. ― радостно верещит Уэй-младший, задыхаясь в объятьях какого-то толстяка. ― Послушай, Фрэнк, ― внезапно говорит Джерард, когда Майки, Шон и Мэтт, покачиваясь,отправляются с теми ребятами обратно в бар. У них с собой целый багажник бухла, и самый огромный, Вилли, предложил пойти с ними. Я говорю, что ни секунды больше не просижу в этом чёртовом баре, поскольку мне кажется, что у Джерарда есть какая-то мысль, которая, возможно, перевернёт мою жизнь. Когда их шаги стихают, я понимаю, что, кроме нас, здесь никого нет. Совсем пусто. Уэй снова смотрит на меня, дожидаясь какой-либо реакции, и теперь он кажется серьёзным: ― Кхм... Ты бы мог пойти с ними. Это школьные друзья Майки, насколько я помню. Но у меня есть кое-что покруче. ― Например? ― я улавливаю нездоровый маниакальный блеск в его глазах. ― Пойдём.***
Когда отдалённый шум автострады смешивается с громким шуршанием песка под ногами, я говорю Джерарду, что он идёт слишком быстро. В узкий переулок между домами номер двадцать два и двадцать три Джерси стрит солнечный свет практически не попадает, поэтому все здесь ходят на ощупь, полагаясь на собственное чутьё. А грязный песок и обломки кирпичных стен под ногами продолжают трещать, и кажется, что всё это прямо в мозгах. Узкая щель между домами выходит прямо на федеральную автостраду ― здесь круглосуточно носятся машины, потому что ближайший полицейский пост ― через несколько миль, а ограничители скорости никому не мешают. В пригороде Беллевилля почти всегда тихо. Кроме выхлопных газов, псов и бродяг, ни души. Свернёте влево ― и стукнетесь головой о толстые трубы ― это теплотрасса - уходящие на несколько уровней вверх, от них постоянно исходит горячий пар, поэтому обгоревшие тела наркоманов и бродяг находят всего за сутки. Справа ― ряд домов, которые печальной шеренгой смотрят на проезжающие мимо машины. Если пройти ещё пару сотен футов, вы свернёте прямо на Клинтон авеню ― там-то и находится церковь Сент-Мишель вместе с огромным Сантой. За ней ― парк Блэкстоун, там и начинается Беллевилль, ну, официально, в смысле. ― У нас есть десять минут, ― говорит Джерард, закуривая очередную сигарету – девятую за сегодняшний вечер. А я так и не решаюсь спросить, куда мы идём. ― Каждая такая штука сокращает жизнь на две с половиной минуты, ― я пошарил в карманах ― пусто, Уэй протянул мне свою. ― «Liggett & Myers» медленно убивают мозг, а ты об этом и не подозреваешь, ― Джерард кивает, всем видом показывая, что ему всё равно. ― Десять минут ― до чего? Куда ты тащишь меня? ― Я знал, что ты спросишь это, ведь странно получается, да? Помнишь «Kettle Crag», вот ту дешёвую забегаловку? ― я киваю. ― Не поверишь, но сейчас мы находимся с изнанки тех ухоженных фасадов Миддл-стрит ― со всеми конторами и магазинами полумодного тряпья. Ты знаешь, что я часто там бываю ― постоянный посетитель, так сказать, ― я слушаю, уже догадываясь, что он скажет дальше. ― Здесь можно найти много чего любопытного, если знать время и тех, кто тебя проведёт. Примерно раз в месяц один чувак ― слышал, у него довольно бойко идут дела во всём Ньюарке ― притаскивает сюда партию апперов ― не знаю, как им удаётся работать чуть ли не по графику, ― продолжает он вибрирующим голосом, и я не знаю: радоваться мне или нет, ― мне абсолютно насрать на это, главное, что есть товар. Я говорил, что это популярная точка, но ты даже не представляешь, насколько: на следующий день не остаётся почти ничего, а партия-то изначально немаленькая. ― Да его кто-то сверху крышует, вот и всё, ― бормочу я, думая про сети теневых связей, окутывающих штат, но Джерард меня не слышит: ― Маленькие круглые таблетки: белые, розовые, оранжевые, синие ― и от каждой по-особому вставляет, клёво, да? ― я снова машинально киваю, когда совсем рядом проносится огромный грузовик, и противный скрип старых колёс эхом отбивается в самых мозгах. Перелезая через небольшой забор, я вижу очертания колокольни. Становится совсем темно. Джерард продолжает: ― Ты покупаешь несколько таких пакетиков ― с синей, оранжевой и двумя белыми; белая действует, как плацебо ― и понимаешь, что сможешь прожить пару недель, принимая каждый день по две штуки. Синюю ― утром, это для того, чтобы не заснуть прямо по дороге. На ней ещё такая рожа улыбающаяся нарисована. К трём часам дня начинаешь выдыхаться, поэтому нужно выпить белую, они всегда дешевле, отчего не вставляют как требуется ― просто появляются силы делать что-то дальше. Ближе к ночи снова становится хреново, и тут либо принять ещё одну белую, либо сидеть дома, чувствуя, как всё тело трясёт от нервов. Оранжевая ― для особых случаев, равно как и розовая. После неё мозг отключается на ближайшие три часа, поэтому я мало чего помню с последних выступлений. ― А розовая?.. ― Это практически чистый сафрол ― некоторые органы отказывают за пару месяцев, говорят, самого себя перестаёшь узнавать. ― Пришли... ― выдыхаю я. Ночью температура воздуха падает до пятнадцати градусов, и теперь я жалею, что оставил рубашку Майки. Возле заднего входа в «Kettle Crag» стоит несколько машин, и больше ― всяких побитых байков. Небольшой фонарь у дверей разбавляет кромешную темноту, окрашивая лицо Джерарда в бледно-жёлтый оттенок. Табличка «Welcome» с улыбающейся рожей говорит о том, что всё уже началось. ― Кто бы мог подумать, что... Уэй стучит в дверь четыре раза ― и голоса по ту сторону быстро замолкают. Тяжёлая дверь со скрипом открывается, и я думаю: радоваться мне или нет. Тук-тук-тук-тук. Войдите.
